Незнакомец был воплощенная кротость. Края рукавов и ворот его стихаря были расшиты замысловатым узором из звезд, цветов и треугольников, прихотливо сплетенных в белоснежное кружево. Его бледные, как воск, просвечивающие пальцы крепко обхватили ручку посоха из рябины – дерева, которое можно встретить почти в каждом уголке этой земли. Виски его были надушены тонкими духами.

Он тактично и вместе с тем необычайно внимательно осмотрел спальню, так как это была первая комната подобного рода, в которой ему пришлось оказаться. Легонько ударив своим посохом по фаянсовому умывальному кувшину, он извлек из него низкий басовый звук, а стук деревянных сандалий вызывал эхо, похожее на приглушенные удары колокола.

Треллис приподнялся на постели, перенеся на локти весь вес прогнувшегося гипотенузой тела. Голова его глубоко, по самые ключицы ушла в плечи, а глаза вперились в незнакомца, как два потревоженных часовых, выглядывающих со своих сторожевых вышек.

– Кто ты? – спросил он. Из-за густой мокроты, комом стоявшей у него в глотке, голос его звучал неважнецки. Задав свой вопрос, Треллис незамедлительно произвел отхаркивающий звук, предположительно с тем, чтобы подправить свою не вполне членораздельную артикуляцию.

– Зовут меня Молингом, – ответил клирик. Моментальная улыбка пробежала по его лицу. – Я священник и служу Господу. Немного погодя мы вместе сотворим молитву.

Облако изумления, клубившееся в душе Треллиса, вскипало черным гневом. Он опустил веки, оставив своему взгляду лишь узенькую щелку, не шире той, до которой сужается глаз мошки, летящей навстречу яркому солнцу, иными словами составляющей одну тысячную дюйма. Опробовав действие своей носоглотки и убедившись в том, что достаточно прочистил ее, он громко вопросил:

– Как ты попал сюда и что тебе нужно?

– Путь мне указывали ангелы, – ответил священник, – лестница же, по которой я добрался до твоего окна, была сработана в ангельских мастерских из наилучшего ясеня и доставлена мне на небесной колеснице прошлой ночью, для пущей точности – в два часа. Я явился сюда сегодня утром, чтобы заключить некую сделку.

– Так, значит, сделку.

– Да, сделку между тобой и мной. Кстати, эта штука на полу дивно сработана. Округлость ее ручки радует глаз.

– Что? – переспросил Треллис. – Как ты там себя называл? И что это еще за шум, за трезвон такой?

– Это колокольчики моих псаломщиков, – ответил клирик. Однако в голосе его звучала рассеянность, поскольку большая часть его мыслей была сосредоточена на прекрасных округлостях стоящего на полу сосуда, его белизне, вспыхивающей яркими звездочками.

– Так что же?

– Это мои псаломщики звонят в твоем саду. По утрам они обходят вокруг залитой солнцем церкви и звонят в колокольчики.

Орлик уперся кончиком пера в середину верхней губы и легким движением то ли руки, то ли головы, то ли обеих вместе приподнял ее.

– Ну конечно, не без этого, – сказал Шанахэн.

– Варикозное расширение вен или инсульт, – посоветовал Ферриски. – Дело верное.

– Я как-то видел фотографию, – сказал Шанахэн. – Бетономешалка, понимаете, мистер Орлик, и трое рабочих туда свалились, когда эта бетономешалка работала на полном ходу...

– А потом это месиво три раза в день после еды по чайной ложке, – со смехом произнес Ламонт.

– Терпение, господа, – призвал Орлик, предупреждающим жестом подняв свою тонкую белую руку.

– Бетономешалка, – повторил Шанахэн.

– Кажется, мне пришло в голову кое-что очень неплохое, хотя, может быть, я и ошибаюсь, – оживленно вмешался Ферриски, который даже лицом потемнел от умственного напряжения.