— Нет! — крикнул Эзра. — Вы не поняли! Это совсем не то, что вы думаете. Я просто… как бы вам объяснить, я сам не знаю, что на меня нашло.

Но она все тем же знакомым жестом подняла руку и уплыла вверх по лестнице в свою квартиру. Даже лежа на носилках, она излучала энергию и силу.

Миссис Скарлатти не запретила ему посещать ее, отнюдь. Каждое утро он приходил к ней; дверь ему отворяла дневная сиделка. Он пристраивался в спальне на краешке легкого стула и докладывал о полученных счетах, о санитарной инспекции, о доставке белья из прачечной. Миссис Скарлатти была неизменно вежлива, кивала, когда требовалось, но не произносила почти ни слова. А вскоре закрывала глаза в знак того, что визит окончен. Тогда Эзра уходил, нередко случайно задевая кровать или опрокидывая стул. Он и раньше был неуклюжим, а теперь и подавно. Ему постоянно мешали руки, слишком длинные и большие. Если бы только можно было их куда-нибудь деть! Ему очень хотелось приготовить ей обед — питательные блюда, вкусные и ароматные, — сложный обед, на которой ушел бы целый день: мелко-мелко нарубить что-то, провернуть, сбить в миксере. Поистине кухня была его стихией; так иной человек — на суше калека калекой — в воде становится легким и изящным. Но миссис Скарлатти по-прежнему ничего не ела. Что же он мог для нее сделать?

Порой Эзре хотелось схватить ее за плечи и крикнуть: «Послушайте!» Но лицо ее было таким замкнутым, что он не решался. Она словно давала понять, что лучше оставить все как есть. И он сдерживал себя.

Навестив миссис Скарлатти, Эзра спускался вниз. Ресторан в эту кору дня был пуст, и каждый звук отдавался в нем гулким эхом. Иногда Эзра заглядывал в холодильную камеру и проверял, какие там хранятся продукты, или вытирал грифельную доску, а потом бесцельно бродил по залу, трогая то одно, то другое. Обои в небольшом коридорчике, ведущем из зала, были слишком аляповаты, и он содрал их со стены. Убрал вычурные золоченые бра, приделанные возле телефона, снял с дверей мужского и женского туалетов старомодные силуэты. Временами он предавался разрушению так рьяно, что до открытия ресторана едва успевал хоть как-то скрыть это от чужих глаз, но служащие ресторана помогали ему, и в конце концов дело худо-бедно улаживалось. К шести часам, когда появлялись первые посетители, еда была готова, столы накрыты и спокойные, улыбающиеся официанты находились на местах. Все шло своим чередом.

Миссис Скарлатти умерла в марте, холодным, промозглым днем. Когда сиделка позвонила Эзре, это известие обрушилось на него как страшный удар. Можно было подумать, что смерть миссис Скарлатти явилась для него неожиданностью. Он сказал: «Не может быть!» — и повесил трубку. Потом снова набрал номер и задал все необходимые вопросы. Спокойно ли она умерла? Во сне или бодрствуя? Сказала ли что-нибудь перед смертью? Сиделка ответила, что перед смертью миссис Скарлатти не сказала ничего, ни слова, и из жизни ушла спокойно.

— Но сегодня утром, — добавила сиделка, — она вспоминала о вас. Я даже удивилась, она как будто предчувствовала… она сказала: «Передайте Эзре, чтобы он сменил вывеску».

— Вывеску?

— Она сказала: «Это уже не ресторан Скарлатти». Или что-то в этом роде. «Не Скарлатти» — кажется, так она сказала.

Он ощутил вдруг такую боль, словно миссис Скарлатти простерла руку из небытия и влепила ему пощечину. Но, с другой стороны, это облегчало дело. Ее смерть пробудила в нем двойственное чувство — досады и облегчения. А деревья на улице сверкали, как только что отчеканенное серебро.

Заботы о похоронах он взял на себя, руководствуясь списком, который миссис Скарлатти составила задолго до смерти.