Он был рад вернуться после похорон в ресторан. Работа отвлекала от мрачных мыслей — он размешивал, добавлял специи, снимал пробу, то и дело спотыкаясь на том месте, где раньше была стойка. Потом он прохаживался между столиками, как раньше миссис Скарлатти, и предлагал посетителям рагу из устриц, салат из артишоков, суп-пюре из шпината, острый фасолевый суп и суп из куриных желудочков, приготовленный с особой любовью.

5. Сельская повариха

У Коди всегда были девушки — то одна, то другая; все они были от него без ума, пока не знакомились с Эзрой. Казалось, что-то в Эзре притягивало их как магнит. В его присутствии их глаза сияли, смотрели напряженно и внимательно, словно они прислушивались к звуку, который не могли уловить другие. Сам Эзра ничего не замечал. А Коди, конечно, настораживался. Он нарочито громко вздыхал, делая вид, что все это его забавляет. Девушка тут же брала себя в руки, но было уже поздно: Коди таких вещей не прощал. Он обладал способностью внутренне отстраняться от людей. Похожий на индейца — гладкие черные волосы, правильные черты невозмутимого лица, — этот человек при желании мог выглядеть совершенно бесстрастным, как манекен, а между тем его второе «я» — оборванный, грязный, нелюбимый подросток с плохими отметками и единицей по поведению — сжимало кулаки и безмолвно стонало: «Ну почему? Почему Эзра? Почему всегда этот сопляк, этот паинька Эзра?»

А Эзра глядел вдаль ясными серыми глазами из-под копны мягких светлых волос и по-прежнему думал о своем. Одно можно сказать в его пользу: кажется, он в самом деле не замечал, какое впечатление производил на женщин. Никто не мог обвинить его в том, что он сознательно отбивает девушек у собственного брата. Но при мысли об этом Коди становилось вовсе невмоготу. Скорее он готов был поверить, что у Эзры есть какой-то изъян и именно этот изъян «работал» на него, делал безразличным, выделял среди других мужчин. Было в Эзре что-то почти монашеское. Сколько женщины ни старались, им никак не удавалось разгадать его мысли, хотя он был с ними неизменно учтив и деликатен. У него выработалась привычка молча, до неприличия долго разглядывать их, а потом вдруг задать самый неожиданный вопрос. Например: «И как вы ухитрились воткнуть в уши эти золотые колечки?» Полный идиотизм — дожить до двадцати семи лет и ничего не знать о серьгах. Однако женщине, к которой он обращался, подобный вопрос, видимо, не казался идиотизмом. Она, точно под гипнозом, трогала пальцем мочку уха. Она была заворожена. Может быть, непредсказуемостью поступков Эзры? Ограниченностью его восприятия? (Он не обратил внимания на ее глубокое декольте, напудренную грудь, длинные ноги в нейлоновых чулках.) А может быть, его неведением? Он был гостем на планете женщин — вот как следовало понимать его вопрос. Но сам он не сознавал этого и не понимал ее ответного взгляда, а если и понимал, то не придавал ему значения.

Только одну из Кодиных девушек не пленил его брат. Она работала в агентстве социального обеспечения, звали ее не то Кэрол, не то Карен. При первой встрече она окинула Эзру спокойным оценивающим взглядом. И сказала Коди, что ей не нравятся мужчины с материнской жилкой. «Вечно кормят, вечно кудахчут, — сказала она (она познакомилась с Эзрой в его ресторане), — а сами такие неуклюжие, застенчивые, что в конце концов садятся на шею.