Михеев, не давая себе времени на раздумье, выстрелил в конструкт. Пляшущий по залу вихрь исчез. Цой лежал на полу, и лицо у него было все такое же неподвижное. Но теперь это была неподвижность мертвеца.

Попов опустился на одно колено, его шатало. Михеев подошел, помог ксенопсихологу встать. Дуло дезинтегратора теперь смотрело в точку между Комниным и Федоровым.

– Что вы сделали, – равнодушно сказал Федоров, глядя на развороченную установку.

– Попал в цель. – Дезинтегратор стал очень тяжелым, и Михеев вернул его в крепление на ноге.

Комнин подошел к телу Цоя, потянулся к черной жиже, медленно вытекающей из исковерканного тела.

– Я не стал бы этого делать, – мягко сказал Попов, и Комнин, будто очнувшись, отдернул руку.

За спиной зашуршало, и Михеев, кляня себя за невнимательность, вновь схватился за дезинтегратор, одновременно разворачиваясь и стараясь прикрыть людей в зале.

В открывшемся проеме стояла Кейко.

– Идемте, старший, – девушка кивком показала на коридор, – нам надо сделать еще одно дело.

* * *

Банев вошел в кабинет, не глядя, прошел к столу, устало упал в кресло, негромко бросил:

– Свет.

И увидел на диване Михеева.

Михеев гадал, вздрогнет Банев или нет. Не вздрогнул. Только тяжело оплыл в кресле.

– Когда ты понял? – глухо спросил Банев.

– Гораздо позже, чем надо. – Михеев подался вперед, сцепил пальцы. – Понял бы раньше – может, Мирослав Цой и Сергей Бескровный остались бы живы. Увы.

– Как?

– Помнишь, я во время первого разговора спросил, а что ж ты Лурье не попросил? И ты сказал, что Лурье далеко, а я здесь. Я тогда тебе поверил и только много позже думать начал, сопоставлять. Ну и запросил информаторий. Оказывается, Лурье как раз из рейса возвращался, вполне доступен был. Вот тогда я и начал думать.

Михееву было очень обидно.

– Знаешь, Банев, я, когда понял, что это ты, поначалу не поверил. То есть в голове все сложилось, но я сидел и говорил себе: да ладно, не может такого быть. Не стал бы он звать меня, он же помнит меня по тому, старому миру, знает, чем такие игры со мной заканчиваются. А окончательно меня разговор с Поповым убедил. Как же он переживал, как поверить не мог, что такое возможно! Он ведь, оказывается, после разговора с нашей пятеркой места себе не находил. И решил изложить все в личной записке, которую отправил прямо на имя… Кого ты думаешь? Правильно, твое, Банев. И какой ответ он получил? Убедительную просьбу сохранять эту информацию в тайне, причем мотивировал ты это, Банев, необходимостью сохранения тайны личности. Знал, во что бить… Самому не стыдно?

Михеев не выдержал, встал, начал ходить перед диваном. Он очень хотел, чтобы Банев хоть что-то ответил, но тот молчал.

– Я подумал, может, ты как раз поэтому и позвал? Помнишь, там, на Старой Земле, была такая теория – преступник, даже маньяк, хочет, чтобы его остановили. Я, правда, убедился, что она ни черта не работает, но ты… Банев, если бы ты был человеком, я бы так и подумал.

Михеев с надеждой подался вперед, как-то просяще склонил голову:

– Может, так оно и есть, а?

Банев засопел, завозился в кресле. Неразборчиво бурча, задвигал ящиками стола – они были тяжелыми, с резными ручками, выезжали с неповторимым шорохом дерева о дерево, – нагнулся, шаря где-то в недрах нижнего вместилища вещей, и снова показался перед Михеевым. С неимоверно древним и потому особенно опасным «герцогом» в руке.

Михеев неторопливо сел на диван, потянулся.