— Значит, даже если бы Анна была красавицей и разумницей… — нараспев повторила Завида. — Что ж, я рада это слышать, потому что Берислава тоже любит тебя и ни на кого другого не променяет.

— Правда? Обрадовала ты меня, госпожа. Вот если бы и боярин Тимофей согласился выдать за меня Бериславу…

— А ты скажи ему о своей любви так, как сказал мне. Но ни в коем случае не говори, что уже видел Анну.

Это Глеб и сам понимал. Дальнейшие события в доме происходили быстро и как бы независимо от него. Завида сообщила дочери о предложении Глеба, и Берислава, потупив взор, ответила радостным согласием. Потом пришел боярин, и Глеб сказал ему все так, как собирался. Тимофей долго молчал, чувствуя безмерное разочарование. Ведь совсем недавно княжич уверял его, что не помышляет об иной невесте, кроме Анны. Только что, увидевшись в монастыре с дочерью, боярин намекнул ей, что скоро она познакомится с будущим женихом. И вот, оказывается, он поторопился: жениха у Анны больше нет. А если и будет, то не этот облюбованный боярином племянник его друга, а кто-нибудь другой, незнакомый.

Встревоженная долгим молчанием Тимофея, Завида поспешила вмешаться. Своим певучим грудным голосом она стала на разные лады объяснять мужу, что грешно разлучать влюбленных, ибо сам Бог вкладывает в сердца людей любовь. Боярин подумал о том, что иную любовь и страсть посылает людям не Бог, а дьявол, но промолчал. Потом Завида говорила, что Анна еще встретит своего суженого, а Глеба она не знает и вряд ли полюбит его так же сильно, как полюбила Берислава; что Анна воспитана в монастыре, а потому ей нужен в мужья не такой щеголь и гуляка, как Глеб, а человек смирный, набожный — ей под стать. Завида говорила долго, убедительно, уставившись пристальным взглядом в лицо боярину. И постепенно Тимофей сникал под огнем ее кошачьих глаз и уже не мог противиться доводам, которые в устах Завиды звучали, как заклинания ворожбы. Так, незаметно для себя, боярин дал свое благословение на брак падчерицы с племянником Чудиновича.

За обедом Берислава была по-особому оживлена, громко смеялась и в открытую обнимала Глеба. Княжичу, хоть он и сам не отличался скромностью, порой становилось неловко от чрезмерной откровенности невесты. Любезничая с Бериславой, он мечтал о свидании с другой девушкой, прикидывал, под каким предлогом вечером уйти из дому.

Еще Глеба немного тревожило предстоящее объяснение с дядей. Конечно, он употребит все свое красноречие, чтобы убедить Ивана Чудиновича, но все-таки кто знает, не разгневается ли тот.

К удивлению Глеба, Завида вдруг тоже заговорила о том, что надо поскорее навестить больного дядюшку и все ему рассказать. Глеб думал, что Берислава будет всячески удерживать его в Киеве, но она согласилась с матерью: дескать, не следует откладывать поездку в Теребовльское княжество.

Быстро прикинув в уме возможные выгоды от такого поворота событий, Глеб заявил, что в дорогу отправится завтра, а сегодня вечером пойдет к знакомому лекарю, который обещал приготовить снадобья для Чудиновича. Про себя Глеб уже решил, что уедет из Киева не завтра, а дня через два, но в доме у Раменских об этом никто не должен знать. Глеб тайком поживет где-нибудь за городом, чтобы встретиться с Надеждой. И если добьется ее любви и обещания ждать, о, тогда… Сердце легкомысленного княжича замирало от сладкого предчувствия. И хотя в глубине души он понимал, что права была Евпраксия, запрещавшая ему искушать невинную девушку, — все же не мог отказать себе в удовольствии сорвать и присвоить еще один полураспустившийся цветок.

Завида и Берислава, желая закрепить успех, сразу же сообщили о сватовстве Глеба великому князю и другим знатным людям. Тут же был приглашен священник, благословивший обручение молодой пары.