— А вот ты, князь, все хочешь иметь, не расплачиваясь, — обратился к Глебу Шумило. — Слышал я, как ты придумывал закупам всякие провинности, чтобы обращать их в рабство. Так бесплатно себе холопов и понабрал. Недаром же на Новгородском вече против тебя столько люду кричало.

— Не было такого! — вскинулся Глеб. — Да и кто тебе поверит? Ты ведь Шумило-гусляр, площадной скоморох.

— На гуслях играю, но не скоморох, — возразил Шумило, хмуря брови. — Я из плотницкой семьи, и тебе это известно. Разве не ты заказывал повозку моему отцу, когда живал в Новгороде?

— Да ты и не плотник вовсе, а так, перекати-поле, — с натянутой улыбкой заявил князь, перебегая глазами с Дмитрия на Шумилу и обратно. — Развлекай тут своих дружков, а мне с вами говорить — только честь свою ронять.

Князь повернулся и с важным видом, хотя довольно поспешно, двинулся прочь, рассекая толпу.

— Честь ронять! — усмехнулся ему вслед Шумило. — Нельзя уронить то, чего не имеешь.

Подскочил вездесущий Юрята и, кивнув в сторону Глеба, сказал:

— Наверное, пошел в дом к боярину Тимофею Раменскому. А уж там его Берислава утешит.

— Что за боярин Раменский? — спросил Дмитрий. — Не тот ли, который награду за Быкодера установил?

— Он самый, — подтвердил Юрята. — Его отчина сильно пострадала от Быкодера.

— А Глеб ему кем приходится?

— Он у боярина Тимофея вроде как будущий зять принят. Только непонятно, кто станет его невестой — дочка боярина Анна или его падчерица Берислава-Устинья.

— А этот боярин у князя Святополка в любимцах? — спросил Дмитрий.

— Говорят, не столько он, сколько его жена Завида.

Тут Никифор не без сарказма заметил:

— О, если бы этот боярин жил в Константинополе, так наверняка высоко бы поднялся по пресловутой лестнице, о которой неверные жены говорят: «С нашей помощью вы даже против своей воли взойдете на все семьдесят две ступени».

Никифор и Дмитрий рассмеялись вместе, ибо только они двое в толпе понимали, о чем речь. Впрочем, остроту насчет 72 ступеней могла бы понять и Евпраксия, но она с Феофаном стояла поодаль и не расслышала этих слов.

Симпатии рыночной площади были на стороне Дмитрия. Особенно старался похвалить его гончар Вышата, довольный, что молодой купец пристыдил заносчивого князя, пристававшего к Надежде.

Под одобрительные возгласы толпы Дмитрий и его друзья проследовали дальше, в менее людное место. Тут Евпраксия и Феофан приблизились к ним.

— Хочу поблагодарить тебя, — обратилась Евпраксия к Дмитрию. — Мы с тобой не знакомы, но вижу, ты человек благородный, если вступаешься за тех, кто слабее.

— И от меня спасибо, — добавил Феофан, неловко прикрывая подбитую щеку. — Я бы, конечно, и сам дал отпор этому хвастуну, если б у меня оружие было.

Шумило усмехнулся в кулак, а Никифор ободряюще сказал художнику:

— Твое дело — церкви расписывать, а не ломать пальцы в драках.

— Я слышала, что тебя зовут Дмитрий Клинец, — продолжала Евпраксия. — Значит, ты родом из Клинов? Не сын ли ты Степана Ловчанина?

— Он самый. Откуда знаешь обо мне, госпожа?

— Брат сказывал, что был такой Степан из Клинов — первейший лучник, отличался в боях и на ловах. И женат был на крещеной половецкой красавице. Вот я и догадалась, что ты его сын.

— Да, отец мой был одним из лучших стрелков в войске Мономаха. А погиб под Зарубом от предательской стрелы… Неужто князь Мономах до сих пор его помнит?

— Он помнит всех своих лучших воинов… — Евпраксия вздохнула.