Посланный на поиски, капитан Хазард нашел нас, но сказал фон Меклену, будто мы обе погибли. Поздней осенью, когда военная кампания закончилась, прибыли солдаты со свинцовым гробом и отвезли тело Халле в столицу, где, как я слышала, она была похоронена со всей пышностью и церемониями, соответствующими ее положению. Фон Меклен решил, что ребенок погиб вместе с Халле. Поэтому, когда все узнают, что я не жена тебе, то подумают, будто это прелестное невинное создание – результат моей связи с финским капитаном. – Кэт пожала плечами. – Пусть будет так. Лучше странствующий финн, чем этот безумец.

Она подняла взгляд на Александра и крепко сжала руки, чтобы унять дрожь.

– Есть еще одна вещь, – начала она, но, заколебавшись, замолчала, понимая, что та хрупкая связь, которая возникла между ними, может легко порваться после того, как она скажет ему, что фон Меклен ее брат.

Но Александр остановил ее поцелуем.

– Ни слова больше, моя прекрасная Кэт. На сегодня довольно скорби. Мы встретим ее достаточно много завтра утром.

Кэт проснулась незадолго до зари. Восхитительное возрождение отношений, происшедшее прошлой ночью, освободило ее разум от паники, освежило тело и обострило чувства.

Но с остротой пришла и ясность мыслей. С печалью ее взгляд ласкал все еще спящего Александра. Ее рука потянулась, чтобы погладить его… но не прикоснулась к нему.

Ей было достаточно того жара, который исходил от его тела.

Какие бы клятвы они ни давали прошлой ночью, какие бы слова, порожденные страстью, ни произносили, все они развеются, когда она расскажет ему о своем родстве с фон Мекленом.

Когда он услышит об этом, наступит конец. Кэт поднесла пальцы к губам, чтобы ощутить его тепло в последний раз. Она любила его. А он любил ее. Но эта любовь была хрупкой, а она не предоставила ему того единственного, что могло бы дать ее любви надежду, – своего доверия.

А теперь было слишком поздно.

Кэт тихо встала, собрала разбросанную одежду и заколки, вспыхнув при воспоминании о том, как они сюда попали. Хотя камни дома паромщика впитали жар огня, разведенного Александром, холодок раннего утра все-таки остудил ее влажную одежду, и она содрогнулась, натягивая на себя бриджи. В душе она сожалела о том тепле, которое сохраняли ряды нижних юбок, но теперь довольствовалась тем, что поплотнее закуталась в куртку.

Она выскользнула из хижины, натянула высокие сапоги и снова содрогнулась при виде темного пасмурного неба. Через несколько секунд волосы ее прилипли к лицу, а поля шляпы с плюмажем обвисли… и дрожь по-прежнему не унималась.

– Все в порядке, все в порядке, – убеждала она себя, – и тебе не холодно. – Она принялась расхаживать кругами перед дверью хижины, пиная ногами гальку и сорняки. – Ты трусиха, вот кто ты. – Она засунула руки в карманы куртки. – Как только он проснется, я расскажу ему, – пообещала она себе.

Он, несомненно, станет ругать ее за то, что не разбудила его, но несколько ругательств предпочтительнее той ярости, которую он скоро почувствует. Сейчас ему необходимо выспаться, сказала она себе. Теперь ему понадобится вся его рассудительность, чтобы противостоять фон Меклену, которому присуща проницательность безумца, совершенно лишенного сострадания или милосердия.

Она незаметно для себя перестала ходить кругами и обнаружила, что идет по тропинке, ведущей к мельнице. Ее потрясло то, что она так далеко забрела, сама того не заметив. К востоку от нее вздымался холм, в то время как к западу земля опускалась к реке. А впереди, как раз у устья маленькой речушки, впадающей в реку Карабас, раскинулся огромный разросшийся дуб.