— Людовик, — поправил его мужчина. — Таковым было его имя.

— Вы его знали? — ополоумел от радости Хан.

— Нет, конечно. Он ушел на войну, когда я еще не родился. Но слышал о нем от его родственницы, пусть и не кровной. Сейчас скажу вам, кем она приходилась Людовику… — Булочник задумчиво налил себе еще шнапса, но тут же убрал бутылку под прилавок. Пил, в самом деле, для здоровья. — Женой брата. Среднего. Их было трое: Людовик, Томас и Бернард. Все погибли молодыми. А первый, как я понял, был замучен в концлагере.

— Неправда, — горячо возразил Хан. — Немецких военнопленных в СССР не мучили, а давали им работу и возможность искупить свою вину. Мой дед трудился на стройке каменщиком, но по неосторожности сорвался со стены, которую выкладывал.

— Так вы русский? А я думаю, откуда этот мягкий акцент.

Хану показалось, что булочник тут же эмоционально от него отстранился, но Кира это не смутило. Многие немцы, особенно те, что в возрасте, предвзято относились к русским, поэтому Хан часто представлялся литовцем. Не потому, что стыдился своей национальности, просто прибалту было легче сторговаться с немцем, а татарину, к примеру, с турком. Поэтому в те времена, когда его волновали дамасские кинжалы, он отрекомендовывался торговцам жителем Казани Камилем, и прозвище Хан ему очень в этом помогало.

— Жена Томаса еще жива? — спросил он.

— Скончалась давным-давно.

— У нее остались дети, внуки? Мне очень хотелось бы познакомиться с кем-то. Я не так давно узнал о своих немецких корнях. Пытался найти родственников, но безрезультатно.

— Хотите наладить с ними контакты, чтобы эмигрировать? — подозрительно спросил булочник.

— Нет, я доволен жизнью в России. Там у меня сестры, успешный бизнес, отличное жилье, коллеги, друзья. — Насчет последнего он приврал: друзей у Хана не было. — Но это так неправильно, не знать ничего о своих ближайших родственниках. Я даже фотографии деда не видел — все семейные архивы при пожаре сгинули. Остался только нож.

И старый немец над Кириллом сжалился:

— Фридрих Хайнц, сын Томаса, живет на этой улице.

— На этой? — переспросил он, не поверив своим ушам. Так долго искать родственников, а найти их случайно — это ли не чудо?

— Через три дома. Мой девятый, у него тринадцатый. Фридрих долгие годы покупает у меня сдобу.

— С ума сойти! А что особенно любит?

— Улитки с начинкой из шпината.

Кирилл приобрел их целый пакет и уже собрался уходить, но задержался, чтобы задать еще один вопрос:

— Этот нож продается?

— Парень, — для старика сорокалетний Кир был парнем, какая прелесть, — в этом мире продается все. Вопрос цены.

— Я готов заплатить триста евро.

— Это несерьезно. Ауфидерзейн.

— Четыреста.

— Нет.

— Пятьсот. — Он достал из бумажника фиолетовую купюру. Всегда имел при себе наличность, потому что во многих лавках не принимали карты. И это в двадцать первом веке!

— Тысяча.

— Не многовато для обычной раскладушки?

— Памятная же.

— Да вы ей колбасу стругали.

— От этого она делалась вкуснее. Кстати, к ножу прилагается чехол. Его я тебе подарю.

— Ладно, по рукам. Но наличных у меня больше нет.

— За углом банкомат.

— Может, через терминал переведу? — указал на него Хан.