|
Несмотря на жуткое состояние дороги и крутой подъем, водители грузовиков смолили сигареты одну за другой, виртуозно вписываясь в опаснейшие повороты. К запаху раскаленных тормозных колодок добавлялась неизбывная вонь сигаретного дыма, а лица мало-помалу становились темнее, покрываясь слоем пыли и сажи. В пяти часах езды от Лхасы они успешно миновали первый полицейский пост. Неряшливо одетый блюститель порядка вышел из крохотной деревянной будки и дал знак остановиться. Дыша смесью чанга и никотина, он проверил документы и, не задав ни одного вопроса, махнул рукой, разрешая проехать. Путешественники все втроем разместились в кабине водителя. Когда тот нажал на педаль акселератора и пост остался позади, Джек выдал театральный вздох облегчения. — Ну, похоже, мы вне подозрений. Полиция в Кунгпа не будет так копать. — Кунгпа? — переспросила Нэнси. — Следующая провинция на пути между Лхасой и Пемако. Толпы представителей бирманской и ассамской этнических групп.[53] Дикий край. — Как Пемако? — Нет. Не такой загадочный край, как Пемако, но все же настоящий «дикий запад». Беззаконие, страшная нищета, и вообще — место очень негостеприимное. Почти неуправляемое. Гун в это время разговаривал с водителем, но, услышав комментарии Джека, вмешался: — Не слушайте его, Нэнси. Это настоящий Тибет. Это простой народ, крестьяне, не избалованные благами монашеской жизни. «Благами монашеской жизни»! Нэнси улыбнулась про себя. Хорошая шутка. Наверное, жизнь здесь и впрямь очень тяжела, если в сравнении с ней тибетский монастырь может показаться курортом. Гун указал рукой вперед. — Вот, взгляните. У обочины стояли два молодых тибетца, лет им можно было дать от шестнадцати до тридцати. Они смотрели на проезжающую колонну. К рукам и коленям каждого были привязаны дощечки, защищавшие кожу, когда они опускались на колени и кланялись на каждом шагу. Так они будут кланяться, объяснял Гун, на всем пути до дворца Потала. — Понимаете, что я имею в виду? Они невежественны и очень религиозны. Настоящие тибетцы. Нэнси проводила крестьян взглядом, когда машина проезжала мимо них. Молодые люди смотрели вслед. За их спинами виднелась Ярлунг-Цангпо, «очищающая» — так, по словам Джека, называют реку — а вокруг нее завораживающе красивые горы подпирали вершинами небо. «Удивительная страна!» — думала Нэнси. Наверное, невозможно приехать сюда и не ощутить в себе серьезных изменений. Неудивительно, что Херцог стал таким странным человеком, сторонящимся проблем западной журналистики. Это другой мир. Она уже чувствовала, как он проникает в ее душу: пронзительная синева неба, прозрачный чистейший воздух, всеобщая религиозность и — близость к природе, жизни и смерти. Этот мир напоминал о важнейших проблемах жизни, а вопросы материального плана делал банальными и незначительными. Много лет назад Феликс Кениг тоже проделал этот путь. Нэнси попыталась представить, как он воспринял Тибет, но ей это не удалось. Она не могла понять мотивы поведения такого человека: Кениг был личностью более загадочной и темной, чем паломники, только что встреченные на дороге. Как он оправдывал свое сотрудничество с нацистской партией? Может быть, у него не было выбора, а может, он просто не задумывался об этом. Вполне вероятно, что Кениг отказывался считаться с реальностью, а лишь хотел работать и мечтал о путешествии в Тибет. Здесь, на «крыше мира», он, наверное, чувствовал себя оторванным от войны в Европе. Не исключено, что он даже пытался сбежать от происходившего там. Или Нэнси слишком великодушна? Кениг вполне мог быть фанатиком вроде Геббельса или Гиммлера, а его собственная безумная теория происхождения германской расы, привязанная к Гималаям, могла служить для создания нацистской мифологии, призванной оправдать их жестокость. |
