Этой малостью он жил и порой верил, что жив.

Внешне он был таким же, как все, кто его окружал - уверенным в себе, спокойным. Загар ложился на его кожу, как на кожу любого другого туриста, официант заискивающе улыбался ему и ждал хороших чаевых, как от любого иного посетителя, элегантные женщины заинтересованно поглядывали на него, оценивая и достоинства фигуры и лица, и кошелька, флиртовали, как с обычным мужчиной, привлекшим их внимание. Радовались комплиментам и вниманию, огорчались при игнорировании их призывных взглядов. И никто, где бы он ни был, с кем бы ни общался, не ведал о том, что под шелками одежды и атласом кожи, не бьется сердце, что кровь не греет вены, что сильное молодое тело не чувствует ласковых прикосновений нежных женских пальчиков, прохлады морской воды, грубого холода Северных ветров, плавящего жара Южных пустынь. Оно лишь помнит, лишь желает почувствовать вновь все то, что так доступно человеку, но проходит незамеченным.

С каждым годом, с каждым веком он утрачивал память о тех переживаниях, пусть глупых, но прекрасных, что бурлили в нем, двадцатилетнем юном, пылком идеалисте - человеке. Вокруг менялся мир, менялся темп жизни, рушились системы, воевали и объединялись государства, рождались и умирали законы, идеи, религии, люди. А он бесстрастными глазами смотрел вокруг, словно в экран, и видел лишь смену декораций и бесконечное повторение пройденных этапов истории. Не его, без него.

Все чаще Бэфросиаста одолевала грусть, то, пожалуй, одно из немногих чувств, что было оставлено ему Монгрейм, самой природой существования Варн. Тихая печаль сожаления о том, что не может испытать вновь, прочувствовать то уникальное чувство безумия, что овладевает и молодыми, и старыми, и чистыми, и искушенными. То родство душ, ту близость и счастье полета не тела - души, что расправляет крылья под взглядом любимой.

Он смотрел на влюбленные парочки и пил, как нектар свет исходящего от них восторга и пытался растопить этим светом наледь собственного сердца, заставить его биться и вновь обрести давно утерянное, желанное...

Вот он и добился.

Бэф сел за столик открытого кафе в парке, прислушался к себе - сердце не билось без Лесс, но тлело словно уголек, рождая тепло, лелея чувства. Мешало разуму, предавало хозяина, подменяя долг вожака клана стремлением влюбленного стоять на защите лишь одних интересов, лишь одного существа. Которое и не догадывается о том, не знает, как не знал и он всего лишь три месяца назад....

Ему нравилась Любица. Она завораживала, манила Бэф. Старинные здания,  фонтаны, горный массив, белеющий седыми вершинами, хорошо просматривался с верхней точки - площади у центральной гостиницы, где он поселился. Отсюда был виден весь город - аккуратные черепичные крыши домов, раскидистые кроны деревьев, кривые линии улочек, шпили старинных башен и часовен и цветы, цветы - на клумбах, на окнах, в палисадниках, огромных газонах.

Замечательный древний город, не одну сотню раз менявший свое название, видевший и разрушение, и возрождение, но сохранивший атмосферу беззаботной свободы от любых завоевателей, включая человека. Он словно мирился с присутствием людей на своей территории, позволял им топтать каменные мостовые, дышать своим воздухом, пропитанным ароматами цветов, чистотой и свежестью снега, что лежал в горах, и взирал на своих жителей глазами бойниц, окон и средневековых витражей, как великан на лилипута, с долей снисхождения. Люди подсознательно чувствовали, что не живут здесь, а гостят. Но не знали даже, не догадывались, кому же на деле принадлежит и подчиняется их город.

А Бэф знал - главным Варн. Старым, очень мудрым, матерым хитрецам, трем вожакам трех сильнейших и самых могущественных кланов: Камилу, Соуистису, Хеду. Бэф слышал, что именно отсюда пошли Варн, именно здесь когда-то эти трое приняли бой против изгоев, отстояли право на существование меж людей, приняли законы.