Рондле приподнял бровь.

— Вы, Анна, мать очаровательной девочки, а месяц назад произвели на свет сына, Сезара. К матерям все штучки Рабле не относились.

Жюмель резким движением поставила на столик поднос, так что ваза и блюдечки звякнули.

— Еще до рождения детей у меня были и душа, и собственное достоинство, как и у других женщин. Вы что же, думаете, что мы начинаем существовать только с того момента, как родим сыновей для счастливой жизни или дочерей для несчастной? Ошибаетесь!

Мишель, обеспокоенный этим выпадом, поспешил извиниться:

— Не сердись на нее, Гийом. Она, может, слишком бесхитростна, но из жен она, несомненно, лучшая.

Рондле рассмеялся.

— Пусть это тебя не беспокоит. Рабле, прекрасный медик, не уставал повторять, что в женщинах вся загвоздка заключена в особой подвижности матки.

Жюмель посмотрела на него с иронией.

— Пожалуй. Однако, если мужчины умны, а женщины — нет, надо разобраться, в чем же их принципиальное отличие. Выходит, весь ваш ум заключен в том предмете, что вы имеете между ног, а мы — нет.

Рондле был настолько ошарашен, что сразу не нашелся что сказать. Потом еще громче расхохотался.

— Сдаюсь! Черт побери, Мишель, ты женился не на женщине, а на вулкане!

— Это мой крест, но и мое счастье. — Мишель ласково погладил жену по черным волосам, и та вся так и засветилась радостью. — Прошу тебя, Гийом, заходи к нам после «Те Deum», а если про меня будут спрашивать, скажи, что я занимаюсь новорожденным сыном, и извинись за мое отсутствие.

Рондле остановился на пороге.

— А меня уже кто-то спрашивал. Итальянский монах, некто Пьетро Джелидо. Наверное, это кто-то из старых знакомых.

Мишеля передернуло.

— Пьетро Джелидо? Да, он тоже был в Любероне. Настоящий фанатик: это он провоцировал самые бесчеловечные деяния, которые там вершились. Но я слышал, что его разыскивают уже как гугенота.

— Не думаю. Его пригласил на богослужение твой приятель барон де ла Гард. Хотя он мог и не знать.

Мишель с минуту подумал, потом повернулся к жене.

— Жюмель, принеси мне плащ, — Он взглянул на Рондле. — Подожди, я пойду с тобой. В «Тe Deum» участвовать не стану, но хочу посмотреть, кто там будет. Да и очень хочется перекинуться парой слов с Пьетро Джелидо.

Жюмель тронула его за руку.

— Не ходи, Мишель, не показывайся возле церкви. На Любероне ты никому не сделал зла, а остальные сделали. Не мешайся в их компанию.

Мишель осторожно снял руку жены со своей.

— Спасибо, Анна, не бойся, я буду очень осторожен. У меня нет ни малейшего желания быть втянутым в историю, к которой я непричастен.

На мгновение Жюмель застыла в замешательстве, потом вышла из комнаты и вернулась с плащом Мишеля.

— Если начнутся беспорядки, сразу уходи. Помни, что теперь у тебя двое детей.

— И обожаемая, хотя и диковатая жена, — с улыбкой ответил Мишель. Охваченный порывом нежности, он очень хотел поцеловать Жюмель, но Рондле уже терял терпение, и пришлось послать воздушный поцелуй. — Скоро вернусь.

На залитой солнцем площади перед собором Святого Лаврентия собралась огромная толпа. Ржали лошади, взад-вперед носились слуги, нотабли кланялись друг другу. Мишель приветствовал Адама де Крапонне, архитектора, которому поручили строительство канала на случай засухи, и поклонился издали первому консулу Паламеду, занятому беседой с командором де Бейне.