Усталые глаза мажордома заволокло грустью.

— К сожалению, это не праздник. Вилла так ярко освещена, потому что из Тосканы пришли дурные вести, и многие прибывают, чтобы узнать подробности. Но вам об этом расскажет монсиньор Торнабуони, — Он снова поклонился, — Прошу вас, подождите.

Недолго прождав в саду под легким и ласковым бризом, Катерина и Пьетро Джелидо были приглашены подняться на виллу. Их провели в смежную с внутренним двориком гостиную, прекрасно обставленную и украшенную картинами религиозного содержания. С верхнего этажа до них долетали обрывки оживленной беседы. Похоже, там собралось много народу. Но, как только за ними закрылась дверь, они оказались в полной тишине. Вскоре к ним вышел Альфонсо Торнабуони.

Катерина с трудом узнала епископа. С его морщинистого лица исчезло прежнее выражение нарочитого благодушия, и маленькие глаза светились неприкрытой жестокостью. Он весь словно высох. Видимо, давал о себе знать возраст, но не только в возрасте было дело. Епископ держался враждебно, и было такое ощущение, что его гложет страдание, с которым он не в силах совладать.

Он не дал гостям руки для поцелуя и остался стоять посреди гостиной, не садясь сам и не приглашая их сесть. Наконец он сухо начал:

— Этого следовало ожидать. В самый черный день для императора и для герцогства Тосканского не хватало только визита моих самых негодных и бездарных агентов.

Катерина вздрогнула, и даже Пьетро Джелидо, обычно бесстрастный, выказал какие-то признаки чувства.

— Вы имеете в виду людей там, наверху? — спросил он спокойно.

— Я имею в виду вас, и вы это прекрасно знаете.

На миг Пьетро Джелидо смешался, но быстро взял себя в руки и попытался говорить высокомерно:

— Позволю себе напомнить вам, монсиньор, что я не являюсь вашим агентом. Я всего лишь получил распоряжения от герцога Козимо, и свои донесения я отправляю лично ему.

— Я тоже отправляю ему свои донесения — относительно вас. — Торнабуони злобно рассмеялся. — Вы даже представить себе не можете, сколько я их отправил, не считая донесений его величеству Карлу Пятому.

Пьетро Джелидо побледнел.

— Монсиньор, я полагаю, что верно служил императору, равно как и герцогу.

— Верно служили? Я бы этого не сказал. Оба они католики, как и я, а вот о вас идет слава как о неистовом и фанатичном гугеноте. В Лионе вы без зазрения совести руководите консисторией еретиков, а в Париже вас разыскивают как убийцу стражи. Инквизитор Ори указывает на вас как на преступника и подстрекателя надругательства над изображениями святых. Дня не проходит, чтобы я не получил из какого-либо уголка Франции донесения о ваших бесчинствах… И вы еще говорите о верности!

Катерина поняла, что Пьетро Джелидо пропал, и втайне этому порадовалась. Он уже готов был сдаться и выискивал аргументы, пытаясь вяло защищаться.

— Монсиньор, я полагал, что служба герцогу Козимо касается только политики, но никак не личных убеждений. Среди его эмиссаров есть Пьетро Карнесекки, который…

Торнабуони в гневе перебил его:

— А вот этого имени вам лучше было бы не произносить! Еще один ведомый кальвинист, фанатик почище вашего!

— Однако Козимо только что вызвал его в Италию, чтобы сделать одним из своих послов в Венеции!

— Вызвал, совершенно верно, но тут же уведомил о его деятельности римскую инквизицию. Если ваш друг Карнесекки еще не в тюрьме, то быстро там окажется, и его ждет костер. — Торнабуони сделал паузу, словно давая понять, что та же угроза повисла и над головой собеседника. — Теперь вам понятно?

Пьетро Джелидо опустил голову.