Он подкрепил свои слова аплодисментами. У актеров на сцене отпали челюсти: мэтр еще никого не награждал столь щедро. Миг триумфа. Дожили!

— Решено. На премьеру выходишь ты. Отрепетируй паузу между ЫЫЫЫЫ, — боже, как ты рычал! — и слезами. А вообще… Не надо слез, это чересчур. Затумань взгляд. У тебя раньше хорошо получалось.

Режиссер подозвал к себе Алмазова, приобнял за плечи и начал что-то объяснять. Видимо, про второй состав и выходы на подмену. И вдруг повернулся к сцене, окликнул уходящего в кулисы Рублева:

— Ах, да. Над ревностью поработай. Надо супружницу не просто обвинять — клеймить. Глаголом жечь! Больше яда, Николай!

Лана встретила мужа в кимоно с драконами. Алый шелк, волнистые волосы до самой попы, — все в ней такое струящееся, колеблющееся. Мираж, дрожащий и переливающийся в жарком мареве пустыни. Изменчивый мираж.

Изменчивый…

— Ты на ночь помолилась, Дездемона? — строго спросил Коля. Да, именно он. Чудовище с повадками Отелло еще дремало внутри. Впрочем, чутко прислушиваясь к интонациям.

— Ты ж мое солнышко! — рассмеялась актриса. — Шикарный образ. Челюсть вперед, брови насупил.

«Больше яда, Николай!»

Или больше Яго?

Именно этот лукавый персонаж раскрыл ему глаза на неверность жены. Да-да. На сегодняшней генеральной репетиции. Раньше на сцене Коля слушал, в основном, себя. Фразы партнеров были точками входа. Он включался в нужный момент, а остальное воспринимал как монотонное бу-бу-бу. И вдруг сегодня стал прислушиваться. Ай да Шекспир, ай да сукин сын! Каждая фраза прямо под дых.

Самодовольный дурачок. Как мог он раньше не замечать, что «целовал следы чужих лобзаний»? Сколько горечи! Рублев почувствовал, что рот наполняется ржавчиной. Мерзость… Будто любовник Ланы проник туда языком, засасывает его губы и колет подбородок своей дурацкой эспаньолкой.

Цукатов.

Не он один, конечно. Бизнесмены, депутаты и журналисты, которые вились вокруг нее. Голодные коты. Скольких из них одаривала ласками сексуальная кошечка? Поди, узнай. Но режиссер… О, проклятый! «Меж простыней моих несет мою же службу!»

Лана тянула актера к кровати. К тем самым простыням. Египетский хлопок. Чей-то подарок. Как и многие драгоценности. Милый, это за таланты от поклонников. За какие именно, дорогая? «Чтоб голой полежать с дружком в постели, часок-другой, без всяких грешных мыслей»?

Все это время переживал не о том. Роль — ерунда, несколько страниц из старой книги. Фиаско в другом. Весь театр смеется за спиной над ним, рогатым мужем. Цукатов и часы с клоуном просил повесить в спальне насмешки ради.

Хи-хи…

Чудовище вылезло из норы, потянулось, выгибая спину. В Коле пробуждался мавр. Лана ничего не заметила. Она тоже выгнулась, жмурясь в игривой неге. Склонила голову точно так же, как на своих самых удачных фотографиях. Накрасилась яркой помадой, приоткрыла губы призывно, высовывая кончик языка. Странно, что не по-змеиному раздвоенного. А ведь она и есть гадюка: хитрая, коварная.

— Обними меня, любимый! — протянула Лана театральным шепотом, который был бы прекрасно слышен в любой точке зрительного зала. Вплоть до галерки.

— То хитрость ада и издевка беса — на верном ложе обнимая шлюху, считать ее святой…

На сей раз Рублев сказал вслух. Рублев? Нет, Отелло. Ревнивец. Тот, кто догадался: только ради любовницы Цукатов предоставил сегодня актеру тот самый последний шанс. Только через постель она всегда имела влияние на эгоиста и самодура, который правил в их театре…

Актер понял: если даст жене сказать хоть слово, момент уйдет навсегда. Она будет оправдываться, обволакивая своим голосом, лишая воли и ярости.