Пройдя по коридору, он оказался перед дверью в приемную «Пики». Его вежливо пригласили войти, и он оказался перед девушкой, которая, видимо, была секретаршей Максима.

Турецкий с изумлением огляделся. Стены вокруг были увешаны рекламными плакатами, на которых непременно красовался Максим собственной персоной. Теперь Александр Борисович его окончательно узнал — ну конечно, эту смазливую физиономию он не раз видел на экране телевизора.

Секретарша тем временем пригласила Турецкого присесть в низкое кожаное кресло и, выбравшись из-за компьютера, спросила:

— Вам чай, кофе?

— Пожалуй, кофе.

— Максим скоро освободится.

Только теперь Александр Борисович смог ее рассмотреть как следует. Девушка производила престранное впечатление: худенькая, маленькая, в обтягивающих трикотажных брюках и свитере — этот костюм был более всего похож на гимнастическое трико, — она казалась человечком из мультфильма, лишенным пола, если бы не едва заметная грудь. К тому же она была очень коротко стрижена — как если бы ее недели три назад обрили наголо и волосы еще только начали отрастать, и только сзади была оставлена длинная прядь — это свидетельствовало о том, что перед Турецким не больная, перенесшая брюшной тиф, а девушка с модной стрижкой. В довершение всего, когда секретарша Максима повернулась, Александр Борисович заметил у нее на шее под правым ухом небольшую цветную татуировку в виде цветка, на котором сидит маленький черный жучок.

«Больно же шею колоть», — почему-то подумалось Турецкому, который прекрасно понимал, что безболезненных татуировок не бывает. Ему было невдомек, что такого рода татуировку можно купить в любой палатке по сходной цене.

— Ну вот и кофе. — Девушка-мультяшка поставила перед ним небольшую белую чашечку костного фарфора, полную ароматного темного кофе. Затем принесла изящную старинную сахарницу. — У Максима там какой-то фирмач, — сказала она Александру Борисовичу, как будто была с ним давным-давно знакома, — давно уже сидит. Так что вы уж подождите. А хотите, я вам покажу наши последние ролики? — И видя, что посетитель колеблется, добавила доверительно: — Классные, честное слово. Особенно вот этот, про кондомы.

— Про что? — не понял Турецкий.

— Да ну вас! — махнула рукой девушка. Она подошла к шкафу, достала оттуда видеокассету и включила «Панасоник». — Вот последний продукт.

Турецкий и не догадывался, что рекламный ролик можно назвать словом «продукт», но стал послушно созерцать экран. Сначала пошла заставка — по экрану плавали рыбки, затем появилась рыба-меч, потом она превратилась в заостренную пику. Их стало несколько, и вот пики подняли прямоугольник «Пика». Надпись расширилась, заняла все пространство и начала пульсировать и переливаться всеми цветами радуги. «Быстро, талантливо, оригинально, — сказал бархатный голос. — Мы создадим лучшую рекламу вашему товару».

Затем на экране возникла обычная московская улица. Ослепительное весеннее утро, в лужах дерутся и чирикают воробьи, на реке — величественный ледоход. Торжество пробуждения жизни, яростная раздольная музыка. Точно молодой бог весны, появляется мужественно-красивый молодой человек. Это Максим. На нем джинсы, свитер крупной вязки и кожаная куртка, небрежно распахнутая навстречу солнцу и ветру. Он стремительно шагает по набережной — сильный, подтянутый, целеустремленный, на губах играет мечтательная полуулыбка. Красивая девушка провожает его восхищенным взглядом. В это время порыв ветра подбрасывает полу его куртки, и наземь (на единственный сухой пятачок гранита, блестящего от талого ледка и воды) шлепается из кармана пакетик.