— Пожалуй, — согласился Турецкий. Русый парнишка с косой ему нравился. — Ну и что вы об этом думаете?

— Ничего не думаю. Только сделал это кто-то из своих. Посторонний чтобы в архив проник, да так, чтобы никто не заметил, — это очень сомнительно. А пленки бы этой хватились неизвестно когда, может, и вообще о ней бы не вспомнили. Передачи-то так и не было. И основные материалы Алена в Ригу увезла. Эта копия и так, можно сказать, случайно тут осталась.

— Может быть, сами рижане постарались?

— Кто их знает…

— Да, — только и сказал Турецкий, а про себя подумал, что если это действительно постарались члены партии Национальной гордости, то уж тут остается предполагать одно — их непосредственную связь с нечистой силой. Но нечистую силу, как говорится, к делу не подошьешь. Поэтому лучше, если в самом деле о рассказе Глеба будут знать только они втроем.

— Вот вам копия, — сказал на прощание Глеб. — Посмотрите, а потом лучше отдайте мне. Попробую ее все-таки как-нибудь подбросить в архив. Пусть будет. Ну, я пошел, а то меня уже, наверно, с собаками разыскивают…

— А себе оставили? — А как же.

Простившись с Глебом, Турецкий шел по коридору следом за Лорой и уныло думал о партии Национальной гордости.

— Зайдешь ко мне, Саша? Я кофе сделала и пирожные купила по такому случаю, — предложила Лора.

Хороши они будут, если на виду у всей комнаты станут вдвоем, словно воркующая семейная парочка, попивать кофе с пирожными. Да еще она наверняка раза два назовет его Сашей. А потом Меркулов, ухмыляясь, принесет ему телегу, составленную коллективом сотрудников под диктовку какого-нибудь Куценко, возмущенных тем, как транжирит служебное время следователь по особо важным делам.

Да и очень хотелось как можно скорее посмотреть пленку.

— Дела, Лора. Я и так у вас подзадержался.

— Но вечером, господин комиссар, вы у меня?

— Не знаю, — неопределенно ответил Турецкий. — Посмотрим.

Положа руку на сердце, ехать к Лоре ему не хотелось. Не мог он забыть лицо Ирины, когда она явилась после концерта с букетом в руках.

Вообще-то к своим супружеским изменам Турецкий относился достаточно легко. Когда он ненадолго сбивался с семейной тропы, то рассматривал это как легкое развлечение, небольшую прогулку по соседней территории, и не больше. Правда, когда мимолетные романы заканчивались, он корил себя. Но потом все начиналось снова.

Однажды, еще будучи совсем молодым, он услышал в троллейбусе разговор двух крепких, похожих друг на друга мужиков. Один был молодым, другой — намного старше. Возможно, это были братья — старший и младший, а может быть, даже отец и сын. У молодого, видимо, был какой-то семейный разлад, и старший ему внушал:

— Изменять жене можно и нужно, но если она об этом узнает, то вы, милостивый государь, подлец!

Эти слова — «можно и нужно» — запомнились ему как аксиома. При каждом очередном отвлечении от семейной тропы Александр Борисович утешал себя, вспоминая их. А с другой стороны, ну что уж такого, не собирался же он бросать Ирину.

Но сейчас он думал больше не о себе, а о ней. Впервые за годы их семейной жизни ему вдруг пришло в голову: а вдруг и она тоже вот так развлекается на стороне? Никогда раньше он даже не думал об этом.

Понятное дело, что у молодой красивой пианистки всюду есть поклонники. Иногда Ирина со смехом о них рассказывала. Турецкий тоже с удовольствием смеялся над ними, над их неуклюжими попытками понравиться ей, обратить на себя ее внимание.

В основном это были хилые интеллигенты с морщинистыми лицами или престарелые профессора-музыковеды.