Я поймал себя на мысли, что все, что бы ни делал или ни говорил Мячиков, всегда отвечало моим собственным намерениям, – словом, между нами наметилась полная гармония. Общаться с ним было легко и приятно. Вот и сейчас, высказывая свое предложение, он словно бы читал мои мысли, вернее, предсказывал: не предложи он мне этого сейчас, я бы сам наверняка додумался до того же часом позже – настолько предложение Мячикова соответствовало моим желаниям.

– Вы как всегда правы, Григорий Адамович, – сказал я. – Я сегодня же переговорю с директором.

– Вот и отлично. Только не откладывайте на потом, поговорите тотчас же – а то, не дай Бог, номер займет кто‑нибудь другой.

Я вновь был вынужден согласиться с ним.

2.

Кабинет директора оказался запертым, но я решил не уходить и во что бы то ни стало дождаться его, дабы не возвращаться к вопросу о переезде вторично. От нечего делать я начал бродить по пустынному коридору второго этажа, пока мое внимание не привлек хриплый, натуженный голос Вилли Токарева из‑за приоткрытой двери, на которой красовалась табличка с аккуратной надписью «Медпункт». Я вспомнил о своей головной боли и решительно толкнул дверь. В нос мне ударил запах спирта и табачного перегара. В кабинете царили беспорядок и хаос, за столом, заваленном всевозможным хламом, какими‑то бумагами и пустыми коробками из‑под лекарств, сидел молодой блондин в грязном, некогда белом халате и печальными глазами изучал меня.

– А, пациент, – сказал он, слегка приглушив магнитофон и выпуская к потолку сизую струю дыма. – Заходите, пациент. На что жалуетесь? На местную кухню, полагаю?

Я сказал, что нет, на кухню я давно уже не жалуюсь, бесполезно, а вот головная боль, действительно, с самого утра беспокоит; в заключение я попросил чего‑нибудь от головы.

Пока я говорил, он печально кивал, уперев неподвижный взгляд в переполненную пепельницу. Среди вороха бумаг красовались совершенно неуместные на этом столе надкушенный соленый огурец, горбушка черного хлеба и наполовину опорожненный стакан с какой‑то бесцветной жидкостью. «Спирт!» – мелькнуло у меня в голове, и тут только я заметил, что врач – а молодой человек, несомненно, был врачом – изрядно пьян. Он развел руками и с трудом сфокусировался на моей персоне.

– Увы! В эту дыру лекарства перестали поступать еще полгода назад. Вы небось анальгин желаете? – Я кивнул. – Во‑во, анальгин нынче все хотят. Как‑то сразу у всех головы, зубы и животы разболелись – у всей нашей страны необъятной, от края и до края, – а анальгина‑то нетути, нема, амба, исчез с концами, и до конца века не ожидается. Впрочем, у спекулянтов за восемь рэ пачка вы его еще сможете достать, но торопитесь, скоро и у них не будет.

Я выразил слабую надежду, что у него, возможно, найдется какое‑нибудь другое болеутоляющее средство, не столь дорогостоящее и менее дефицитное, но он решительно покачал головой и участливо заглянул мне в глаза.

– Сильно болит, да? Я вас понимаю, ох как понимаю! Может, давление? – Я пожал плечами. – Давайте померяем. – Давление оказалось в норме. – А знаете, я могу предложить вам одно великолепное средство, только вы никому, хорошо? – Я сказал, что готов хоть на трепанацию черепа, лишь бы унять эту проклятую боль. – Учтите, средство народное, и пользоваться им нужно осторожно. – Он. хихикнул, подмигнул и достал из‑под стола четырехгранную зеленую бутыль, в которой плескалось еще изрядное количество жидкости.

– Цэ два аш пять о аш, – прочитал он надпись на этикетке, – это по научному. А по‑нашему, по‑простому, это звучит куда приятней: спирт этиловый медицинский.