Еще вовсе не было так уж и поздно, но, в здешних деревнях осеню и зимой было принято ложиться рано — экономии керосин, да и что было делать-то в темноте?

— А-а, господин дохтур! И вы тут!

Следователь оказался интеллигентным с виду мужчиной лет сорока пяти, в обычном статском костюме, при галстуке. Башлык и теплое пальто с барашковым воротником, он, как и все прочие, аккуратно повесил на вбитые в стеночку гвозди.

Кроме судейского, в экипаж аэросаней входили еще четверо: худой и сутулый полковник с бесцветными, как у снулой рыбы, глазами, угрюмого вида штабс-капитан с усиками полоской, водитель (или, лучше сказать — пилот) в теплой кожаной куртке с белым пижонским шарфом, и двое солдат, как догадался Артем — пулеметный расчет знаменитого «Максима», укрепленного на аэросанях спереди.

Надо сказать, хозяев гости не объедали, выставили на стол свое. Мясные консервы, сало, хлеб… Лишь попросили кипятка — заварить чай.

Офицеры представились.

— Полковник Михаил Александрович Лосев, комендант.

— Капитан Совенков, Дмитрий.

Главным здесь оказался вовсе не следователь, а полковник. Следователь, господин Тихомиров, лишь воспользовался оказией, поскольку хорошо знал полковника.

Как стало понятно из скупых фраз Лосева, кроме аэросаней еще имелись два грузовика с солдатами и казачьи разъезды, рассредоточившееся по ближайшим деревням. Аэросани были уж так — для связи.

— Понятно — дезертиров ловите, — Иван Палыч с удовольствием отпил горячего чайку.

— Дезертиров? Не только, господин доктор, не только… Тут дела похуже будут! Как бы не бунт!

Какой ледяной взгляд был у полковника! Прямо по коже — мороз.

— Да, да, как бы не бунт! — сурово сжав губы, повторил Лосев. — Как лет десять назад усадьбы пылали — забыли? Не пришлось бы вспоминать… Эх, военно бы полевые суды! Как тогда… Вешать, вешать и вешать! Тогда б быстро бы… Увы, Штюрмер не Столыпин! И в правительстве — бардак и гнилой либерализм.

— Что вы такое говорите, Михаил Александрович? — следователь, кажется искренне, возмутился. — Правительство знает, что делает!

— А мне, кажется — нет, — подал голос капитан. — Вот, недавно говоруна одного взяли… прямо на станции! Так такое нес… Царица, говорит — немецкая шпионка! И в ставку кайзера прямо из царского дворца тайный телеграфный кабель проведен! А командует не государь уж давно, а Распутин! Мужичага неграмотный!

— Бред! — Иван Палыч хмыкнул.

— Ну, это вы, интеллигентный человек, понимаете…

— Да все всё понимают — война! — снова вступил капитан. — Потерпеть бы чуток! А с другой стороны, придет солдат с фронта… на побывку или там, по ранению… А в тылу — черт-те что! Барыги, маклеры всякие жируют, шампанское рекой льется, клубника зимой… Пока там, в окопах… Ой! Прошу извинить, господа. Не сдержался. Однако же, бунт — смерть государству! И выгода нашим врагам… Эх! Еще б цены так не росли…

Вот с этим согласились все. Иван Палыч даже вспомнил про дрова, оплачиваемые земством. Денежки-то были выделены еще по довоенным ценам — восемьдесят пять копеек воз. А уже стало больше рубля! К двум даже. А на зиму — как минимум, десяток возов — и как тут рассчитаешь?

Нижние чины сидели в дальнем углу стола и кушали молча. Ребятня же обступила пилота. Поначалу робели, жались, а потом, попривыкнув, начали потихоньку выспрашивать… про чудо чудесное — аэросани!

— Да, аэросани, — водитель важно подкрутил усы. — Точнее, аэросани Бриллинга-Кузина. Четыре лыжи, передняя пара управляемая.