Самая нахальная крыса сидела на носке сапога, не торопясь убегать. Авось, испугается человек и можно будет снова безнаказанно взяться за его палец. Но Харитон не собирался спать.

— Очухался! — услышал он за дверью голос охранника, заглянувшего в глазок.

— Ну и дурак. На свою голову выжил, — отозвался другой глухо. И вскоре заскрипел замок в двери, захрипели петли.

— Выходи! — рыкнуло с порога.

Он встал, шатаясь, пошел к двери по стене, держась за нее обеими руками.

— Ну, что?! Поумнел? Засранец! — хохотало от дверей.

— Помоги, Господи! — попросил Харитон Бога и продолжил:

— Дай отойти достойно сана, человече! Прибери меня… — и спокойно ступил в коридор.

Удар кулаком в затылок он не ожидал и, влетев в кабинет кувырком, растянулся на полу. Потерял сознание от боли.

— Совсем дохляк этот старый пень. От щелчка с ног валится. Такой в зоне долго не протянет. За неделю скопытится, — услышал священник сквозь свист и звон в голове.

— В зону? Да куда его возьмут? Там вкалывать надо. А этот только жрать будет.

— Он освобожден по болезни из магаданской зоны. Его оттуда в ссылку отправили. Вот выписка.

— А что у него за диагноз? Психологическая несовместимость со строем нашим?

— Да нет. Сахарный диабет.

— А это что? Серьезно?

— Даже очень. Еще какая-то ишемия сердца. Потом — гипертония и ого! — присвистнул кто-то от удивления.

— Чего там?

— Астма….

— Так он этими болячками, как пес блохами начинен.

— То-то и оно! Хрен старый! Не может жить спокойно. Грел бы жопу на печи. Так нет, дай- ему письма писать за границу.

— Да не нашли мы того письма. Весь дом на уши поставили. Все перетряхнули. Даже попадью шмонали, сопляков его. И ни хрена…

— Выходит, по-твоему, Никанор утку подкинул?

— Значит, так. Не сожрали ж они письмо в самом деле. А об нас предупредить не мог.

— Вот это фокус? Без вещдока патлатого отмудохали!

— Давайте его куда-то. На днях проверка будет. Пронюхают, вони не оберешься. Им липу вместо доказательства не сунешь. Они тогда так засунут, что вытащить будет некого.

— А куда его? В расход, конечно, — заявил голос помоложе.

— Дурак! Усолье и так от порога не отходит. Им поп, как нам зарплата… Кокнешь старого мудака — потом весь век колючей проволокой просираться будешь. А и в зону не спихнешь с такими диагнозами… Давай по темпу его на катер и в Усолье. На берегу оставим. Там его свои подберут. Выходят — их счастье, нет — такова судьба, готовься к кляузам. Они всякую комиссию в слезах утопят.

— Ну, пусть ребята отвезут. Уберут его из кабинета. На черта он мне тут сдался? Без него тошно.

— Надо было вначале его письмо найти. А уж потом срываться. Теперь, если окочурится — самому хоть в петлю.

— Кончай заливать. И не таких, как этот гнус, к стенке ставили.

— То раньше. Теперь хрен. На все основание требуют. С год назад мне этого типа пустить в расход было, что плюнуть. Сейчас— докажи его виновность…

— Плевал я — доказывать. Позови ребят. Пусть этого прохвоста в катер отнесут. Чтоб его крысы в подвале не сожрали вовсе.

Харитон все слышал, но не подавал вида, что давно пришел в себя.

— А Никанору — мудаку, скажи, если он с нами блейфовать еще вздумает, добром, не кончит. За него никто не спросит. С сучьей меткой в зону швырну. Так и скажи ему, слышь, сержант?

— Передам, — послышалось над ухом Харитона и чьи-то руки, ухватили его под мышки, другие — за ноги, поволокли из кабинета по коридорам, потом — на улицу — во двор, потом, он услышал, как под ногами идущих зашуршала галька.