— У-у! — взвыл шаморец, видя кашляющего кровью столь драгоценного для него пленника пленника. — Лекарь! Эта собака должен жить, — прошипел шаморец, повернувшись к тому, кто держал жеребца за поводья. — День и ночь с него глаз не спускать! Кормить! Поить! Холить и лелеять! И…, — лекарь чуть не вдвое съежился под взглядом Сульдэ. — Если эта падаль сдохнет раньше времени, то ты отправишься следом!

Тут же пленника с суетящимся рядом лекарем куда-то увели.

— По кусочкам… по крошечным кусочкам я буду снимать шкуру этого королька… прямо на его глазах, — шаморец все еще ни как не мог успокоиться, провожая глазами убийцу своего сына. — Эта тварь еще будет ползать в грязи, умоляя подарить ему легкую смерть! Как жалкий червяк…, — бормотал он, еле шевеля губами. — Недостойный, чтобы жить…, — его взгляд уже переместился на мечущихся по лагерю легионеров, стаскивавших оставленное врагом имущество к оставшимся целыми повозкам.

Сотни воинов тащили бесконечные мешки с мукой и сушенными овощами, волокли какие-то здоровенные тюки с тканями, высокие кувшины с вином и маслом, связки тонких прутков-заготовок для стрел, разрубленные мясные туши и т. д. В какой-то момент, от созерцания этой почти идеалистической картины, Сульдэ начала охватывать настоящая ярость. Ему казалось, что король Роланд с каждой секундой и минутой задержки удаляется от них все дальше и дальше. Удары сердца отдавались в его висках нарастающим ритмичным стуком скачущих во тьме всадников Роланда.

— Все…, — тихо выдохнул он и вдруг с силой стегнул своего жеребца камчой, отчего тот с жалобным ржанием прыгнул вперед. — Сигнал к выступлению! — командующий был уже около сигнальщика — полного шаморца, тело которого словно щупальца гигантского кальмара охватывал выдолбленный рог тура. — …

— У-У-У-У-У-У! — несколько секунд, чтобы надрать в легкие воздуха, и над вражеским лагерем заревел низкий вибрирующий звук, от которого у боевых псов на загривке поднималась шерсть, а кони в испуге шарахались прочь. — У-У-У-У-У-У-У! — мощная угрожающая нота набирала все большую и большую мощь, заставляя бессмертных бросать прямо в снег мешки и кувшины и бежать к своей турии. — У-У-У-У-У-У-У!

Десяток за десятком, турия за турией образовывали сотни, которые на глазах выстраивались в полутысячи и тысячи, которые тут же ощетинивались длинными пиками.

— У-У-У-У-У-У! — грызущая сердце командующего ярость осторожно отступала. — У-У-У-У-У-У! — вид тысяч бессмертных, начинавших мерно словно единый организм вышагивать по чуть подмерзшей земле, не мог не радовать глаз настоящего воина. — У-У-У-У-У-У-У!

… Усиливавшаяся на глазах вьюга словно специально бросала в лицо наступавшим шаморцам мокрый снег и крошечные кусочки льда. Длинные теплые плащи из овечьей шерсти, входившие в обязательный комплект зимнего обмундирования легионеров, уже не спасали от пронизывающего ветра; намокнув, они превращались в тяжелый и сковывающий доспех, который с дикой силой тянул тепло из человеческого тела.

— Следы исчезли! — капрал турии, шедшей в передовом дозоре орды, старался перекричать ветер. — Почти все смело, словно метлой… Осмотреться!

Однако не прошло и минуты, как один из легионеров ухитрился что-то рассмотреть в этом снежном крошеве.

— Эй! Все сюда! — узким наконечником копья он коснулся темного полузасыпанного снегом бугра, который при ближайшем рассмотрении оказался мертвым всадником. — Все сюда!

Когда вокруг тела собралась большая часть его турии, шаморец уже успел перевернуть мертвеца.