«Но этот дом больше не безопасен, — напоминаю я себе. — Здесь я в первый раз увидела лицо Кая на микрокарте. И здесь обыскивали моего отца».

И вообще, есть ли безопасное место где-нибудь в Городке? В Сити? В Провинции? В этом мире?

Я сопротивляюсь желанию повторять слова из истории Кая, пока жду. Я слишком много о нем думаю и не хочу, чтобы он был с нами сегодня.

Звонок в дверь. Ксандер. И чиновник.

Мне кажется, я совсем не готова к этому, не знаю почему. Вернее, знаю: если задумаюсь об этом всерьез прямо сейчас, может измениться все. Абсолютно все.

За дверью ждет Ксандер. Поразительно, но это символизирует, что во всем этом неправильно. Никто никогда ни к кому не заходит, и, когда приходит время позволить кому-то войти, мы не знаем, как это сделать.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

— Куда мы едем? — спрашиваю я уже в поезде. Мы, все трое, сидим рядом: я, Ксандер и наш чиновник-надзиратель, моложавый, в самой отглаженной униформе, какую я когда-либо видела.

Чиновник отвечает:

— Ваши порции отправили в частный пищевой вил. Мы поужинаем там, а после я провожу вас по домам.

Он изредка удостаивает нас взглядом, предпочитая смотреть мимо нас или в окна. Не знаю, что входит в его намерения: дать нам почувствовать себя свободно или, наоборот, скованно. Получается пиорее последнее.

Частный пищевой зал? Я смотрю на Ксандера, Он удивленно поднимает брови и произносит тихо:

— С какой целью?

И кивает в сторону чиновника. Стараюсь сохранять серьезность. Ксандер прав. Зачем ехать так далеко, в частный пищевой зал, если наше свидание какое угодно, только не частное?

Начинаю сочувствовать всем Обрученным, которые вынуждены проводить свои первые беседы через порты и, конечно, тоже под наблюдением чиновников. По крайней мере, у нас с Ксандером были тысячи бесед без всякого наблюдения.

Частный пищевой зал расположен в небольшом здании на расстоянии всего одной остановки аэропоезда от нашего городка. Сюда иногда приезжаю холостяки, а иногда — наши родители, если им хочется сменить обстановку.

— Здесь очень мило, — говорю я в тщетной попытке наладить общую беседу, когда мы приближаемся к пищевому залу. Маленькая зеленая лужайки окружает краснокирпичную коробку здания. На лужайке я вижу клумбу с вездесущими новыми розами и какими-то прелестными дикорастущими цветами.

И тут память высвечивает воспоминание, такое особенное и яркое, что трудно поверить, что оно приходит ко мне впервые. Вспоминаю вечер: я намного младше, чем сейчас. Родители возвратились после вечера, проведенного вне дома. Мы с Брэмом оставались под присмотром дедушки. Я слышали его разговор с родителями, перед тем как отец пошел в комнату Брэма, а мама — в мою. Нежные розовые и желтые цветы выпали из ее волос, когда они наклонилась, чтобы поправить мое одеяло. Она быстро воткнула их обратно в волосы за ухом, а я была слишком сонной, чтобы спросить, откуда у нее цветы. Как они у нее оказались, если рвать цветы запрещено? Проснувшись на другое утро, я забыла свой вопрос и никогда потом его не задавала.

Теперь я знаю ответ: мой отец порой нарушает правила для тех, кого любит. Для мамы. Для дедушки. Мой отец немножко похож на Ксандера, каким он был в тот вечер, когда нарушил правила ради Эми.

Ксандер берет мою руку и возвращает меня в настоящее. Невольно бросаю взгляд на чиновника. Тот молчит.

Интерьер частного обеденного зала выглядит приятнее, чем обычного пищевого зала.

— Посмотри, — говорит мне Ксандер. Трепещущая лампа в центре каждого столика имитирует старинный романтичный способ освещения — свечи.

Когда мы проходим между столиками, на нас обращают внимание. Мы здесь явно самые молодые. Большинство посетителей в возрасте наших родителей или молодожены несколькими годами старше нас. Некоторые посетители похожи на холостых, но их немного.