Мы стоим несколько секунд, обнявшись. Потом я отстраняю братишку и смотрю ему в глаза.

— Пойди и возьми их, — говорю я ему. — Посмотри на них несколько минут и запомни их. Запомни.

Теперь Брэм даже не пытается скрыть слезы.

— Брэм, — говорю я и снова обнимаю его. — Брэм. Что-то плохое могло случиться с часами и без этого. Ты мог потерять их. Мог сломать. А теперь ты можешь хотя бы напоследок взглянуть на них. Пока ты их помнишь, они не потеряны.

— А может, мне постараться спрятать их? — Он моргает и сердито смахивает слезу. — Ты поможешь мне?

— Нет, Брэм, — говорю я мягко. — Хотела бы, но это слишком опасно.

Я больше не могу рисковать. Не могу рисковать Брэмом.

Когда чиновники входят в наш дом, они видят нас с Брэмом, сидящих на диване бок о бок. Брэм держит в руках серебро, я — золото. Мы смотрим прямо перед собой. Но потом взгляд Брэма скользит по полированному серебру в его руках, а я опускаю глаза на свой медальон.

Мое лицо смотрит на меня, искаженное изогнутой крышкой медальона, как тогда, перед Банкетом обручения. Но тогда я спрашивала себя: выгляжу ли я хорошенькой? А теперь мой вопрос: выгляжу ли я сильной?

Взглянув в свои глаза и на очертания подбородка, я склонна ответить: да.

Маленького роста, лысый чиновник говорит первым.

— Правительство пришло к выводу, что владение драгоценностями порождает неравенство среди членов Общества, — произносит он. — Мы требуем, чтобы каждый владелец сдал свою вещь для внесения ее в каталог и выставления для всеобщего обозрения в музее своего Сити.

— В наших реестрах значится, что в этом доме имеются два легально зарегистрированных артефакта, — продолжает другой чиновник, высокий. Сделал ли он сознательно ударение на слове «легально» или мне так показалось? — Одни серебряные часы, один золотой медальон.

Мы с Брэмом храним молчание.

— Есть ли это ваши артефакты? — спрашивает лысый чиновник, указывая на вещи в наших руках. Он выглядит утомленным. Это, наверное, просто кошмарная работа. Представляю себе отца, который отбирает у людей артефакты — у стариков, таких, как дедушка, у детей, таких, как Брэм, — и мне становится нехорошо.

Я киваю.

— Вы их возьмете сейчас?

— Вы можете подержать их еще несколько минут. Нам предписано обследовать дом.

Мы с Брэмом сидим, не шелохнувшись, пока они обходят наш дом. Это длится недолго.

— Ничего ценного здесь больше нет, — спокойно говорит один чиновник другому в холле.

Мое сердце пылает, и мне приходится плотно сжать губы, чтобы не сжечь этим огнем всех трех чиновников.

«Это вы так думаете, — говорю я себе. — Вы думаете, что здесь ничего больше нет, потому что мы не вступаем с вами в борьбу. Но в наших головах хранятся слова, которых больше никто не знает. И мой дедушка умер на своих условиях, не на ваших. У нас есть ценные вещи, но вы их никогда не найдете, потому что даже не знаете, как искать».

Они возвращаются в комнату, и я встаю. Встает и Брэм. Чиновники располагают вокруг нас датчики, чтобы убедиться, что мы ничего не спрятали на себе. Естественно, они ничего не находят.

Женщина-чиновник выходит вперед, и я вижу на ее пальце бледную полоску кожи, где, по-видимому, было кольцо. Значит, и у нее сегодня потеря. Я протягиваю ей медальон, думая о том, как мой артефакт путешествовал в далекие времена, когда еще не существовало Общества, от одного члена семьи к другому, пока не попал ко мне. А теперь я должна отдать его.

Чиновница берет мой медальон и забирает часы у Брэма.

— Вы всегда сможете увидеть их в музее. В любое время.

— Это не одно и то же, — говорит он и распрямляет плечи.