Они собираются проложить через холм мощеные дорожки. Хорошо хоть дедушка не увидит этого.

— А что, если у нас не хватит полосок? — жалобно спрашивает Лон. — Холм не чистили годами. Там везде препятствия! Нам чуть ли не каждое дерево придется отмечать!

— Если у вас закончатся полоски, собирайте Камни и складывайте из них пирамиды, — говорит инструктор. Он поворачивается к Каю: — Вы можете сложить пирамиду?

После недолгого колебания Кай отвечает:

— Да.

— Покажите им.

Кай собирает несколько камешков вокруг нас и начинает складывать — самые крупные внизу, потом поменьше и так до верха. Наверху один камешек. Его руки двигаются проворно и уверенно, как тогда, когда он учил меня писать. Пирамида кажется шаткой, но не падает.

— Видите? Это просто, — говорит инструктор. — А позже я свистну, и вы начнете обратный спуск. Если потеряете дорогу, свистите. — Он раздает нам одинаковые металлические свистки. — Это будет нетрудно. Только идите вниз тем же путем, которым поднимались.

Его плохо скрытое пренебрежение к нам обычно забавляет меня. Но сегодня я его понимаю. Я сама чувствую отвращение, когда думаю, как мы покорно лезем снова и снова на свои маленькие холмики по первому слову. Как мы по приказу чиновников отдаем им самое дорогое и ценное. И никогда не боремся.

Нас уже почти не видно остальным, когда Кай поворачивается ко мне и я поворачиваюсь к нему. На мгновение мне кажется, что он хочет дотронуться до меня. Я больше чувствую, чем вижу, что его рука делает слабое движение по направлению ко мне, но затем снова падает вниз. И я разочарована сильнее, чем сегодня утром, когда открыла шкаф и не нашла на обычном месте медальона.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Прошлой ночью они обыскивали дома. Я не знал об этом, пока не вернулся с работы.

— Я в порядке.

— Мой артефакт...

Это все, что его беспокоит? Я гневно шепчу:

— Он в твоей клумбе. Зарыт под новыми розами. Откопай его и получишь снова.

— Я не об артефакте думаю, — говорит он, и, хотя он пока до меня не дотронулся, я согрета огнем его глаз. — Я не спал всю ночь, боялся, что из-за него ты попадешь в беду. Я беспокоюсь о тебе.

Эти слова звучат тихо здесь под деревьями, но в моем сердце они звучат громче, чем все Сто песен, спетые одновременно. И под его глазами тени, потому что он не спал, а думал обо мне. Мне хочется дотронуться до кожи под его глазами. Здесь особенно заметна его ранимость, и от моего прикосновения ему станет легче. А потом мои пальцы пробежали бы по его скуле. А потом вниз, к губам и к тому месту, где подбородок переходит в шею, а от шеи к линии плеч. Мне нравятся места, где одно встречается с другим: глаз — со щекой, запястье — с рукой. Что-то останавливает меня, я делаю шаг назад.

— Как ты...

— Мне помог кое-кто.

— Ксандер, — говорит он.

Как он догадался?

— Ксандер, — соглашаюсь я.

Какое-то время мы молчим. Я стою поодаль и вижу его всего. Потом он поворачивается и снова начинает пробираться между деревьями. Идем медленно; подлесок такой густой и запутанный, что это больше похоже на лазанье, чем на ходьбу. Упавшие деревья никто не убирает, и они лежат на земле, как гигантские кости.

— Вчера... — начинаю я. Я должна спросить, Хотя мой вопрос может показаться непоследовательным. — Вчера ты учил Ливи писать?

Кай снова останавливается и смотрит на меня.