— А она уезжала? — спрашивает Эми, и я понимаю, что мамино отсутствие — это одна из тем, которые не следует обсуждать ни с кем, кроме членов нашей семьи. Не то чтобы чиновники этого потребовали. Просто нам не следует говорить на эту тему с посторонними.

— Вернулась раньше с работы, — уточняю я и даже не лгу при этом.

Эми прощается и идет к своему дому. Клен в ее дворе, похоже, собирается засохнуть, думаю я, заметив, что в разгар лета на нем осталось всего с десяток вялых зеленых листьев. Перевожу взгляд на мой двор: там клен утопает в зелени, и много красивых цветов, и моя мама идет встречать меня.

Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькая и училась в начальной школе, а мамин рабочий день кончался раньше, чем мои занятия. Иногда мама с Брэмом выходила встречать мой поезд. Но им никогда не удавалось уйти далеко, потому что Брэм ежеминутно останавливался на что-нибудь поглазеть.

— Такое внимание к деталям может свидетельствовать о том, что он станет хорошим сортировщиком, — любил говорить отец.

Но когда Брэм подрос, стало очевидно, что его внимание к деталям улетучилось вместе с его молочными зубами.

Я добегаю до мамы, и она обнимает меня прямо здесь, на боковой дорожке.

— О, Кассия, — только и говорит она. Ее лицо выглядит бледным и усталым. — Прости, что я пропустила твое первое официальное свидание с Ксандером.

— Ты пропустила кое-что еще, что произошло вчера вечером, — шепчу я, уткнувшись лицом в ее плечо.

Она выше меня, и не думаю, что мне удастся когда-нибудь до нее дорасти. Я худая и маленького роста, в семью отца. В дедушку. Слышу такой знакомый мамин аромат — смесь запаха цветов и чистой ткани — и стараюсь вдохнуть глубже. Я так рада, что она вернулась.

— Я знаю.

Мама никогда не говорит плохо о правительстве. Единственный раз она проявила непокорность, когда чиновники обыскивали отца. Не думаю, что она станет вслух протестовать против несправедливости чиновников, отобравших артефакты. Она не протестует. Мне приходит в голову, что, если бы она стала кричать и злиться, это было бы направлено против ее собственного мужа. Ведь он тоже чиновник.

Хотя его не было среди тех, кто пришел в наш дом и требовал отдать принадлежащие нам ценности, он поступал так с другими.

Придя домой вчера вечером, отец только крепко обнял нас с Брэмом и сразу прошел в свою комнату, не сказав ни слова. Может быть, потому, что ему трудно было видеть боль на наших лицах и знать, что он причинял такую же боль другим людям.

— Мне жаль, Кассия, — говорит мне мама по дороге домой. — Я знаю, что значил для тебя твой медальон.

— Мне очень жаль Брэма.

— Да, я знаю. Мне тоже.

Мы входим в дом, и я слышу сигнал о том, что прибыл наш ужин. Но на кухне вижу только две порции.

— А как же папа и Брэм?

— Папа запросил, чтобы ему прислали ужин пораньше, он хотел погулять с Брэмом после занятий в школе.

— Правда? — спрашиваю я. Мы не часто просим о таких вещах.

— Да. Папа решил, что Брэма надо немного отвлечь от того, что случилось в последнее время.

Я рада за Брэма, что чиновники из Департамента питания удовлетворили папину просьбу.

— А почему ты не пошла с ними?

— Я хотела увидеться с тобой. — Она улыбается мне и оглядывает кухню. — Мы так давно с тобой не ужинали вдвоем. И я хочу услышать подробности о твоем свидании с Ксандером.

Мы сидим за столом напротив друг друга, и я снова замечаю, какой уставшей она выглядит.

— Расскажи о своей поездке, — прошу я, опережая ее вопрос о вчерашнем вечере. — Что тебе удалось увидеть?

— Я еще не уверена в результатах, — говорит она тихо, почти про себя. Потом выпрямляется: — Мы ездили в другой питомник, чтобы увидеть их посевы.