|
Постель была маленькая, но заваленная подушками, с узорчатым шелковым на вате одеялом, обшитым кисейной бахромой. По стенам висели английские и французские гравюры, взятые из старого дома и изобража-ющие семейные сцены: то старика, уснувшего у камина, и старушку, читающую Библию, то мать и кучу детей около стола, то снимки с теньеровских картин, наконец голову собаки и множество вырезанных из книжек картин с животными, даже несколько картинок мод. Она отворила шкаф, откуда пахнуло запахом сластей. – Не хотите ли миндалю? – спросила она. – Нет, не хочу. – Ну, изюму? Это-кишмиш, мелкий, сладкий такой. Она разгрызла орех и взяла в рот две изюминки. – Пойдем в комнату Веры: я хочу видеть! – сказал Райский. – Надо сходить за ключом от старого дома. Райский подождал на дворе. Яков принес ключ, и Марфенька с братом поднялись на лестницу, прошли большую переднюю, коридор, взошли во второй этаж и остановились у двери комнаты Веры. Райский уже нарисовал себе мысленно эту комнату: представил себе мебель, убранство, гравюры, мелочи, почему-то все не так, как у Марфеньки, а иначе. Он с любопытством переступил порог, оглядел комнату и – обманулся в ожидании: там ничего не было! «Вот бабушка сказала бы, – подумал он, – что судьба подшутила: ожидаешь одного, не оглянешься, не усумнишься, забудешься – и обманет». Простая кровать с большим занавесом, тонкое бумажное одеяло и одна подушка. Потом диван, ковер на полу, круглый стол перед диваном, другой маленький письменный у окна, покрытый клеенкой, на котором, однако же, не было признаков письма, небольшое старинное зеркало и простой шкаф с платьями. И все тут. Ни гравюры, ни книги, никакой мелочи, по чему бы можно было узнать вкус и склонности хозяйки. – Где же у ней все? – спросил Райский. – У ней ничего нет. – Как ничего? Где чернильница, бумаги?.. – Это все в столе – и ключ у ней. Райский подошел сначала к одному, потом к другому окну. Из окон открывались виды на поля, деревню с одной стороны, на сад, обрыв и новый дом с другой. – Пойдемте, братец, отсюда: здесь пустотой пахнет, – сказала Марфенька, – как ей не страшно одной: я бы умерла! А она еще не любит, когда к ней сюда придешь. Бесстрашная такая! Пожалуй, на кладбище одна ночью пойдет, вон туда: видите? Она указала ему из окна на кучу крестов, сжавшихся тесно на холме, поодаль от крестьян-ских дворов. – А ты не ходишь? – спросил он. – Я днем хожу туда, и то с Агафьей или мальчишку из деревни возьму. А то так на похоро-ны, если мужичок умрет. У нас, слава богу, редко мрут. Райский опять поглядел на пустую комнату, старался припомнить черты маленькой Веры и припоминал только тоненькую, черненькую девочку с темно-карими глазками, с беленькими зубками и часто с замаранными ручонками. «Какая же она теперь? Хорошенькая, говорит Марфенька и бабушка тоже: увидишь» – думал он, а теперь пока шел следом за Марфенькой. XII Они вышли на другой двор, где были разные службы, кладовые, людские, погреба и конюшни. На дворе все суетилось, в кухне трещал огонь, в людской обедали люди, в сарае Тарас возился около экипажей, Прохор вел поить лошадей. За столом в людской слышался разговор. До Райского и Марфеньки долетал грубый говор, грубый смех, смешанные голоса, внезапно приутихшие, как скоро люди из окон заметили барина и барышню. Однако до них успел долететь маленький отрывок из дружелюбной беседы. – А что, Мотька: ведь ты скоро умрешь! – говорил не то Егорка, не то Васька. – Полно тебе, не греши! – унимал его задумчивый и набожный Яков. – Право, ребята, помяните мое слово, – продолжал первый голос, – у кого грудь ввалилась, волосы из дымчатых сделались красными, глаза ушли в лоб, – тот беспременно умрет… Прощай, Мотенъка: мы тебе гробок сколотим да поленце в голову положим… – Нет, погоди: я тебя еще вздую… – отозвался голос, должно быть, Мотьки. |
