|
У него были такие большие руки, с такими длинными и красными пальцами, что ни в какие перчатки, кроме замшевых, не входили. Он был одержим кадетским аппетитом и институтскою робостью. Полина Карповна стала было угощать и его конфектами, но он съедал фунта по три в один присест. Теперь он сопровождает барыню везде, таская шаль, мантилью и веер за ней. – Je veux former le jeune homme de ce pauvre enfant! – так объясняет она официально свои отношения к нему. – Что вы намерены сегодня делать? Я обедаю у вас: ce projet vous sourit-il? – обратилась она к Райскому. У бабушки внутри прошла судорога, но она и вида не подала, даже выказала радость. – Милости просим. Марфенька, Марфенька! Вошла Марфенька. Крицкая весело поздоровалась с ней, а юноша густо покраснел. Мар-фенька, поглядев на туалет Полины Карповны, хотела засмеяться, но удержалась. При взгляде на ее путника лицо у ней наполнилось еще больше смехом. – Марфа Васильевна! – неожиданно, басом, сказал юноша, – у вас коза в огород зашла – я видел! Как бы в сад не забралась! – Покорно благодарю, я сейчас велю выгнать. Это Машка, – заметила Марфенька, – она меня ищет. Я хлебца ей дам. Бабушка пошептала ей на ухо, что приготовить для неожиданных гостей к обеду, и Мар-фенька вышла. – В городе все говорят о вас и все в претензии, что вы до сих пор ни у кого не были, ни у губернатора, ни у архиерея, ни у предводителя, – обратилась Крицкая к Райскому. – И я ему тоже говорила! – заметила Татьяна Марковна,да нынче бабушек не слушают. Не-хорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу: уважил бы старика. А то он не простит. Я велю вычистить и вымыть коляску… – Я не поеду ни к кому, бабушка, – зевая, сказал Райский. – А ко мне? – спросила Крицкая. Он, глядя на нее, учтиво молчал. – Не принуждайте себя: de grace, faites ce qu'il vous plaira. Теперь я знаю ваш образ мыслей, я уверена (она сделала ударение на этих словах), что вы хотите…и только свет…и злые языки… Он засмеялся. – Ну, да – да. Я вижу, я угадала! О, мы будем счастливы! Enfin!.. – будто про себя шепнула она, но так, что он слышал. «Ужели она часто будет душить меня? – думал Райский, с ужасом глядя на нее. – Куда спа-стись от нее? А она не годится и в роман: слишком карикатурна! Никто не поверит…» XII Тихо тянулись дни, тихо вставало горячее солнце и обтекало синее небо, распростершееся над Волгой и ее прибрежьем. Медленно ползли снегообразные облака в полдень и иногда, сжав-шись в кучу, потемняли лазурь и рассыпались веселым дождем на поля и сады, охлаждали воздух и уходили дальше, дав простор тихому и теплому вечеру. Если же вдруг останавливалась над городом и Малиновкой (так звали деревушку Райского) черная туча и разрешалась продолжительной, почти тропической грозой – все робело, смущалось, весь дом принимал, как будто перед нашествием неприятеля, оборонительное положение. Татьяна Марковна походила на капитана корабля во время шторма. – Гасить огни, закрывать трубы, окна, запирать двери! – слышалась ее команда. – Поди, Василиса, посмотри, не курят ли трубок? Нет ли где сквозного ветра? Отойди, Марфенька, от окна! Пока ветер качал и гнул к земле деревья, столбами нес пыль, метя поля, пока молнии жгли воздух и гром тяжело, как хохот, катался в небе, бабушка не смыкала глаз, не раздевалась, ходила из комнаты в комнату, заглядывала, что делают Марфенька и Верочка, крестила их и крестилась сама, и тогда только успокоивалась, когда туча, истратив весь пламень и треск, бледнела и уходила вдаль. Утром восходило опять радостное солнце и играло в каждой повисшей на листьях капельке, в каждой луже, заглядывало в каждое окно и било в стекла и щели счастливого приюта. |
