|
Савелий падал духом, молился богу, сидел молча, как бирюк, у себя в клетушке, тяжело покрикивая. Между тем он же впадал в странное противоречие: на ярмарке он все деньги истратит на жену, купит ей платье, платков, башмаков, серьги какие-нибудь. На святую неделю, молча, поведет ее под качели и столько накупит и, молча же, насует ей в руки орехов, пряников, черных стручьев, моченых груш, что она употчует всю дворню. – Что ты скажешь? – спросила Татьяна Марковна, сообщив все эти подробности внуку. – Это прелесть! – сказал он. – Это целая драма! И сейчас в голове у него быстро возник очерк народной драмы. Как этот угрюмый, сосредоточенный характер мужика мог сложиться в цельную, оригинальную и сильную фигуру? Как устояла страсть среди этого омута разврата? Он надивиться не мог и дал себе слово глубже вникнуть в источник этого характера. И Марина улыбалась ему в художественном очерке. Он видел в ней не просто распущенную дворовую женщину вроде горьких, безнадежных пьяниц между мужчинами, а бескорыстную жрицу культа, «матерь наслаждений»… – Что же с ними делать? – спросила бабушка, – надумался ли ты? Не сослать ли их?.. – Ах, нет, не трогайте, не мешайте! – с испугом вступился он. – Вы мне испортите эту живую натуральную драму..: – Ну, скажите на милость: не трогать! Он убьет ее. – Так что же! У нас нет жизни, нет драм вовсе: убивают в драке, пьяные, как дикари! А тут в кои-то веки завязался настоящий человеческий интерес, сложился в драму, а вы – мешать!.. Оставьте, ради бога! Посмотрим, чем разрешится… кровью, или… – Вот что я сделаю, – сказала Татьяна Марковна, – попрошу священника, чтоб он поговорил с Савельем; да кстати, Борюшка, и тебя надо отчитать. Радуется, что беда над головой! – Скажите, бабушка: Марина одна такая у нас, или… Бабушка сердито махнула рукой на дворню. – Все в родстве! – с омерзением сказала она. – Матрешка неразлучна с Егоркой, Машка – помнишь, за детьми ходила девчонка? – у Прохора в сарае живмя живет. Акулина с Никиткой, Танька с Васькой… Только Василиса да Яков и есть порядочные! Но те все прячутся, стыд еще есть: а Марина!.. Она плюнула, а Райский засмеялся. – Сейчас же пойду, непременно набросаю очерк… – сказал он, – слава богу, страсть! Прошу покорно – Савелий! – Опять «непременно»! – заметила бабушка. Он живо вскочил и только хотел бежать к себе, как и бабушка, и он, оба увидали Полину Карповну Крицкую, которая входила на крыльцо и уже отворяла дверь. Спрятаться и отказать не было возможности: поздно. – Вот тебе и «непременно»! – шепнула Татьяна Марковна, – видишь! Теперь пойдет таскаться, не отучить ее! Принесла нелегкая! Стоит Марины! Что это, по-твоему: тоже драма? – Нет, это, кажется… комедия! – сказал Райский и поневоле стал всматриваться в это явле-ние. – Bonjur, bonjur! – нежно пришепетывала Полина Карповна, – как я рада, что вы дома; вы не хотите посетить меня, я сама опять пришла. Здравствуйте, Татьяна Марковна! – Здравствуйте, Полина Карповна! – живо заговорила бабушка, переходя внезапно в радушный тон, – милости просим, садитесь сюда, на диван! Василиса, кофе, завтрак чтоб был готов! – Нет, merci, я пила. – Помилуйте, как можно, теперь рано: до обеда долго. – Нет, я ничего не хочу, благодарю вас. – Нельзя же: от вас далеко… И бабушка настояла, чтоб подали кофе. Райский с любопытством глядел на барыню, набе-ленную пудрой, в локонах, с розовыми лентами на шляпке и на груди, значительно открытой, и в ботинке пятилетнего ребенка, так что кровь от этого прилила ей голову. |
