|
– Нет, вы обязаны тому, что вы пьяны! – сказал он покойно, сел в кресло и задумался. Ему вдруг скучно стало с своим гостем, как трезвому бывает с пьяным. – О чем вы думаете? – спросил Марк. – Угадайте, вы мастер угадывать. – Вы раскаиваетесь, что зазвали меня к себе. – Почти… – отвечал Райский нерешительно. Остаток вежливости мешал ему быть вполне откровенным. – Говорите смелее – как я: скажите все, что думаете обо мне. Вы давеча интересовались мною, а теперь… – Теперь, признаюсь, мало. – Я вам надоел? – Не то что надоели, а перестали занимать меня, быть новостью. Я вас вижу и знаю. – Скажите же, что я такое? – Что вы такое? – повторил Райский, остановясь перед ним и глядя на него так же бесцере-монно, почти дерзко, как и Марк на него. – Вы не загадка: «свихнулись в ранней молодости» – говорит Тит Никоныч: а я думаю, вы просто не получили никакого воспитания, иначе бы не свихнулись: оттого ничего и не делаете… Я не извиняюсь в своей откровенности: вы этого не любите; притом следую вашему примеру… – Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, без оговорок! – оживляясь, сказал Марк, вы растете в моем мнении: я думал, что вы так себе, дряблый, приторный, вежливый господин, как все там…А в вас есть спирт…хорошо! продолжайте! Райский небрежно молчал. – Что такое воспитание? – заговорил Марк. – Возьмите всю вашу родню и знакомых: воспитанных, умытых, причесанных, не пьющих, опрятных, с belles manieres. Согласитесь, что они не. больше моего делают? А вы сами тоже с воспитанием – вот не пьете: а за исключением портрета Марфеньки да романа в программе… Райский сделал движение нетерпения, а Марк кончил свою фразу смехом. Смех этот раздражал нервы Райского. Ему хотелось вполне заплатить Марку за откровенность откровенностью. – Да, вы правы: ни их, ни меня к делу не готовили: мы были обеспечены… – сказал он. – Как не готовили? Учили верхом ездить для военной службы, дали хороший почерк для гражданской. А в университете: и права, и греческую, и латынскую мудрость, и государственные науки, чего не было? А все прахом пошло. Ну-с, продолжайте, что же я такое? – Вы заметили, – сказал Райский, – что наши художники перестали пить, и справедливо видите в этом прогресс, то есть воспитание. Артисты вашего сорта – еще не улучшились… все те же, как я вижу… – Какие же это артисты – скажите, только, пожалуйста, напрямик? – Артисты – sans facons , которые напиваются при первом знакомстве, бьют стекла по но-чам, осаждают трактиры, травят собаками дам, стреляют в людей, занимают везде деньги… – И не отдают! – прибавил Марк. – Браво! Славный очерк: вы его поместите в роман… – Может быть, помещу. – A propos о деньгах: для полноты и верности вашего очерка дайте мне рублей сто взаймы: я вам… никогда не отдам, разве что будете в моем положении, а я в вашем… – Что это, шутка? – Какая шутка! Огородник, у которого нанимаю квартиру, пристает: он же и кормит меня. У него ничего нет. Мы оба в затруднении… Райский пожал плечами, потом порылся в платьях, наконец отыскал бумажник и, вынув оттуда несколько ассигнаций, положил их на стол. – Тут только восемьдесят: вы меня обсчитываете, – сказал Марк, сосчитав. – Больше нет: деньги спрятаны у бабушки, завтра пришлю. – Не забудьте. Пока довольно с меня. Ну-с, что же дальше: «занимают деньги и не отдают?» – говорил Марк, пряча ассигнации в карман. – Праздные повесы, которым противен труд и всякий порядок, – продолжал Райский, – бродячая жизнь, житье нараспашку, на чужой счет – вот все, что им остается, как скоро они однажды выскочат из колеи. |
