|
. – Но ведь в нас есть потребность что-нибудь делать: а вы, кажется, ничего… – А вы что делаете? – Я… говорил вам, что я художник… – Покажите же мне образчики вашего искусства – Теперь ничего нет: вот, впрочем – безделка: еще не совсем кончено… Он встал с дивана, снял холстину с портрета Настеньки и зажег свечу. – Да, похож! – сказал Марк, – хорошо!.. «У него талант!» – сверкнуло у Марка в голове. – Очень хорошо бы… да… голова велика, плечи немного широки… «У него верен глаз!» – подумал Райский. – Лучше всего этот светлый фон в воздухе и в аксессуарах. Вся фигура от этого легка, воз-душна, прозрачна: вы поймали тайну фигуры Марфеньки. К цвету ее лица и волос идет этот лег-кий колорит… «У него есть вкус и понимание! – думал опять Райский, – уж не артист ли он,да притаился?» – А вы знаете Марфеньку? – спросил он. – Знаю. – А Веру? – И Веру знаю. – Где же вы их видали? Вы в доме не бываете. – В церкви. – В церкви? Как же говорят, что вы не заглядываете в церковь? – Не помню, впрочем, где видел: в деревне, в поле встречал… Он выпил еще рюмку жженки. – Не хотите ли? – прибавил он, наливая Райскому. – Нет – я не пью почти: это так только, для компании. У меня и так в голову бросилось. – И у меня тоже, да ничего: выпейте. Если б в голову не бросалось, так и пить не нужно. – Зачем же, если не хочется? – И то правда, ну, так я за вас! Он выпил и его рюмку. «Не пьяница ли он?» – подумал Райский, боязливо глядя, с каким удовольствием он выпил еще рюмку. – Вам странно смотреть, что я пью, – сказал Марк, угадавший его мысли, – это от скуки и праздности… делать нечего! Он опять налил, но поставил рюмку подле себя и попросил сигару. Райский подвинул ему ящик. «У него глаза покраснели, – думал он, – напрасно я зазвал его – видно, бабушка правду говорит: как бы он чего-нибудь…» – Праздность! ведь это… – Мать всех пороков, хотите вы сказать, – перебил Марк, – запишите это в свой роман и продайте… И ново, и умно… – Я хочу сказать, – продолжал Райский, – что от нас зависит быть праздным и не быть… – Когда вы давеча перелезли через забор к Леонтью, – перебил опять Марк, – я думал, что вы порядочный человек, а вы, кажется, в полку Нила Андреича служите, читаете мораль… – Вот видите, я и прав, что извинялся перед вами: надо быть осторожным на словах… – за-метил Райский. – Зачем? Не надо. Говорите, что вздумается, и мне не мешайте отвечать, как вздумаю. Ведь я не спросил у вас позволения обругать вас Нилом Андреичем – а уж чего хуже? – Правда ли, что вы стреляли по нем? – спросил Райский с любопытством. – Вздор: я стрелял вон там на выезде по голубям, чтоб ружье разрядить: я возвращался с охоты. А он там гулял: увидал, что я стреляю, и начал кричать, чтоб я перестал, что это грех, и тому подобные глупости. Если б только одно это, я бы назвал его дураком – и дело с концом, а он затопал ногами, грозил пальцем, стучал палкой: «Я тебя, говорит, мальчишку, в острог: я тебя туда, куда ворон костей не заносил; в двадцать четыре часа в мелкий порошок изотру, в бараний рог согну, на поселение сошлю!» Я дал ему истощить весь словарь этих нежностей, выслушал хладнокровно, а потом прицелился в него. – Что же он? – Ну, начал приседать, растерял палку, калоши, потом сел наземь и попросил извинения. |
