|
Снисходительная старушка не решалась напомнить ему о позднем часе, ожидая, что он догадается. Но он не догадывался. Она несколько раз уходила и, наконец, совсем ушла и подсылала то Марину, то Якова потушить свечи, кроме одной, закрыть ставни: все не действовало. Он заговаривал и с Яковом, и с Мариной. – А ну что, Маринушка: скоро ли позовешь в кумовья? Я все жду, вот бы выпил на радо-стях… – Будет с вас: и так глаза-то налили! Барыня почивать хочет, говорит, пора вам домой… – ворчала Марина, убирая посуду. – Хулу глаголешь, нечестивая. Татьяна Марковна не изгоняет гостей: гость – священная особа… Татьяна Марковна! – заорал он во все горло, – ручку пожалуйте недостойному… – Что это за срам, как орете: разбудите барышень! – сказала ему Василиса, посланная бары-ней унять его. – Голубочки небесные! – сладеньким голосом начал Опенкин, – почивают, спрятав головки под крылышко! Маринушка! поди, дай, обниму тебя… – Ну вас, подите, говорят вам: вот даст вам знать жена, как придете домой… – Избиет, избиет, яко младенца, Маринушка! Он начал хныкать и всхлипывать. – Дай мадерцы: выпил бы из твоих золотых ручек! – плача говорил он. – Нету: видите, бутылка пустая! выкатили всю на лоб себе! – Ну, ромцу, сударушка: ты мне ни разу не поднесла… – Вот еще! пойду в буфет рому доставать! Ключи у барышни… – Давай, шельма! – закричал опять во все горло Опенкин. Вскоре из спальни вышла Татьяна Марковна, в ночном чепце и салоне. – Что это, в уме ли ты, Аким Акимыч? – строго сказала она. – Матушка, матушка! – завопил Опенкин, опускаясь на колени и хватая ее за ноги, – дай ножку, благодетельница, прости… – Пора домой: здесь не кабак – что это за срам! Вперед не велю принимать… – Матушка! кабак! кабак! Кто говорит кабак? Это храм мудрости и добродетели. Я честный человек, матушка: да или нет? Ты только изреки – честный я или нет? Обманул я, уязвил, налгал, наклеветал, насплетничал на ближнего? изрыгал хулу, злобу? Николи! – гордо произнес он, стараясь выпрямиться. – Нарушил ли присягу в верности царю и отечеству? производил поборы, извращал смысл закона, посягал на интерес казны? Николи! Мухи не обидел, матушка: безвреден, яко червь пресмыкающийся… – Ну, вставай, вставай и ступай домой! Я устала, спать хочу… – Да почиет благословение божие над тобою, праведница! – Яков, вели Кузьме проводить домой Акима Акимыча! – бабушка. – И проводи его сам, чтоб он не ушибся! Ну, прощай, бог с тобой: не кричи, ступай, девочек разбудишь! – Матушка, ручку, ручку! горлицы, горлицы небесные… Бережкова ушла, нисколько не смущаясь этим явлением, которое повторялось ежемесячно и сопровождалось все одними и теми же сценами. Яков стал звать Опенкина, стараясь, с помощью Марины, приподнять его с пола. – А! богобоязненный Иаков! – продолжал Опенкин, – приими на лоно свое недостойного Иоакима и поднеси из благочестивых рук своих рюмочку ямайского… – Пойдемте, не шумите: барыню опять разбудите, пора домой! – Ну, ну… ну… – твердил Опенкин, кое-как барахтаясь и поднимаясь с пола, – пойдем, пойдем. Зачем домой, дабы змея лютая язвила меня до утрия? Нет, пойдем к тебе, человече: я поведаю ти, како Иаков боролся с богом… Яков любил поговорить о «божественном», и выпить тоже любил, и потому поколебался. – Ну, ладно, пойдемте ко мне, а здесь не пригоже оставаться, – сказал он. Опенкин часа два сидел у Якова в прихожей. Яков тупо и углубленно слушал эпизоды из священной истории; даже достал в людской и принес бутылку пива, чтобы заохотить собеседника к рассказу. |
