|
.» Марфенька вспыхнула. – Ты не красней: не от чего! Я тебе говорю, что ты дурного не сделаешь, а только для людей надо быть пооглядчивее! Ну, что надулась: поди сюда, я тебя поцелую! Бережкова поцеловала Марфеньку, опять поправила ей волосы, все любуясь ею, и ласково взяла ее за ухо. – Николай Андреич сейчас придет, – сказала Марфенька, – s305 а я не знаю, как теперь мне быть с ним. Станет звать в сад, я не пойду, в поле – тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня – я уж не утерплю, бабушка, – засмеюсь, воля ваша! Или запоет, попросит сыграть: что я ему скажу? Бабушка хотела отвечать, но в эту минуту ворвался в комнату Викентьев, весь в поту, в пыли, с книгой и нотами в руках. Он положил и то и другое на стол перед Марфенькой. – Вот теперь уж… – торопился он сказать, отирая лоб и смахивая платком пыль с платья, – пожалуйте ручку! Как бежал – собаки по переулку за мной, чуть не съели… Он хотел взять Марфеньку за руку, но она спрятала ее назад, потом встала со стула, сделала реверанс и серьезно, с большим достоинством произнесла: – Je vous remercie, m-r Викентьев: vous etes bien aimable. Он вытаращил глаза на нее, потом на бабушку, потом опять на нее, поерошил волосы, взглянул мельком в окно, вдруг сел и в ту же минуту вскочил. – Марфа Васильевна, – заговорил он, – пойдемте в залу, к террасе – смотреть: сейчас моло-дые проедут… – Нет, – важно сказала она, – merci, я не пойду: девице неприлично высовываться на балкон и глазеть… – Ну, пойдемте же разбирать новый романс… – Нет, благодарю: я ужо попробую одна или при бабушке… – Пойдемте к роще – сядем там: я почитаю вам новую повесть. Он взял книгу. – Как это можно! – строго сказала Марфенька и взглянула на бабушку, – дитя, что ли, я?.. – Что это такое, Татьяна Марковна? – говорил растерянный Викентьев, – житья нет от Марфы Васильевны! Викентьев посмотрел на них обеих пристально, потом вдруг вышел на середину комнаты, сделал сладкую мину, корпус наклонил немного вперед, руки округлил, шляпу взял под мышку. – Mille pardons, mademoiselle de vous avoir derangee , – говорил он, силясь надеть перчатки, но большие, влажные от жару руки не шли в них. – Sacrebleu! ca n'entre pas – oh, mille pardons, mademoiselle… – Полно вам, проказник, принеси ему варенья, Марфенька! – Oh! Madame, je suis bien reconnaissant. Mademoiselle, je vous prie, restez de grace! – бро-сился он, почтительно устремляя руки вперед, чтоб загородить дорогу Марфеньке, которая пошла было к дверям. – Vraiment, je ne puis pas: j'ai des visites a faire… Ah, diable, ca n'entre pas… Марфенька крепилась, кусала губы, но смех прорвался. – Вот он какой, бабушка, – жаловалась она, – теперь m-r Шарля представляет: как тут утер-петь! – А что, похоже? – спросил Викентьев. – Полно вам, божьи младенцы! – сказала Татьяна Марковна, у которой морщины преврати-лись в лучи и улыбка озарила лицо. – Подите, бог с вами, делайте, что хотите! XIX На Марфеньку и на Викентьева точно живой водой брызнули. Она схватила ноты, книгу, а он шляпу, и только было бросились к дверям, как вдруг снаружи, со стороны проезжей дороги, раздался и разнесся по всему дому чей-то дребезжащий голос. – Татьяна Марковна! высокая и сановитая владычица сих мест! Прости дерзновенному, ищущему предстать пред твои очи и облобызать прах твоих ног! Прими под гостеприимный кров твой странника, притекша издалеча вкусить от твоея трапезы и укрыться от зноя полдневното! Дома ли богом хранимая хозяйка сей обители?. |
