|
. Викентьев сделал важную мину, стал посреди комнаты, опустил бороду в галстух, сморщился, поднял палец вверх и дряблым голосом произнес: «Молодой человек! твои слова потрясают авторитет старших!..» Должно быть, очень было похоже на Нила Андреевича, потоиу что Марфенька закатилась смехом, а бабушка нахмурила было брови, но вдруг добродушно засмеялась и стала трепать его по плечу. В кого это ты, батюшка, уродился такой живчик, да на все гораздый? – ласково говорила она. – Батюшка твой, царство ему небесное, был такой серьезный, слова на ветер не скажет, и маменьку отучил смеяться – Ах, Марфа Васильевна, – заговорил Викентьев, – я достал вам новый романс и еще журнал, повесть отличная… забыл совсем… – Где же они? – В лодке у Ивана Матвеича оставил, все из-за этого сазана! Он у меня трепетался в руках – я книгу и ноты забыл… Я побегу сейчас – может быть, он еще на речке сидит – и принесу… Он побежал было и опять воротился. – Я дамское седло достал, Марфа Васильевна: вам верхом ездить; графский берейтор берется в месяц вас выучить – хотите, я сейчас привезу… – Ах, какой вы милый, какой вы добрый! – не вспомнясь от удовольствия, сказала Марфенька. – Как весело будет… ах, бабушка! – Кто тебе позволит так проказничать? – строго заметила бабушка. – А вы что это, в своем ли уме: девушке на лошади ездить! – А Марья Васильевна, а Анна Николаевна – как же ездят они?.. – Ну, им и отдайте ваше седло! Сюда не заносите этих затей: пока жива, не позволю. Этак, пожалуй, и до греха недолго: курить станет. Марфенька надулась, а Викентьев постоял минуты две в недоумении, почесывая то затылок, то брови, потом вместо того, чтоб погладить волосы, как делают другие, поерошил их, расстегнул и застегнул пуговицу у жилета, вскинул легонько фуражку вверх и, поймав ее, выпрыгнул из комнаты, сказавши: «Я за нотами и за книгой – сейчас прибегу…» – и исчез. Марфенька хотела тоже идти, но бабушка удержала ее. – Послушай, душечка, подь сюда, что я тебе скажу,заговорила она ласково и немного медлила, как будто не решалась говорить. Марфенька подошла, и бабушка поправляла ей волосы, растрепавшиеся немного от беготни по саду, и глядела на нее, как мать, любуясь ею. – Что вы, бабушка? – вдруг спросила Марфенька, с удивлением вскинувши на старушку глаза и ожидая, к чему ведет это предисловие. – Ты у меня добрая девочка, уважаешь каждое слово бабушки… не то что Верочка… – Верочка тоже уважает вас: напрасно вы на нее… – Ну, ты ее заступница! Уважает, это правда, а думает свое, значит, не верит мне: бабушка-де стара, глупа, а мы молоды,лучше понимаем, много учились, все знаем, все читаем. Как бы она не ошиблась… Не все в книгах написано! Бережкова задумчиво вздохнула. – Что же вы хотели сказать мне? – с любопытством спросила Марфенька. – А вот что: ты взрослая девушка, давно невеста: так ты будь немножко пооглядчивее… – Как это пооглядчивее, бабушка? – Погоди, не перебивай меня. Ты вот резвишься, бегаешь, точно дитя, с ребятишками во-зишься… – Разве я бегаю? Ведь я работаю, шью, вышиваю, разливаю чай, хозяйством занимаюсь… – Опять перебила! Знаю, что ты умница, – ты клад, дай бог тебе здоровья, – и бабушки слу-шаешься! – повторила свой любимый припев старушка. – Так за что же вы браните меня? – Погоди, дай сказать слово! Где же я браню? Я говорю только, чтоб ты была посерьезнее… – Как, уж и бегать нельзя: это разве грех? А вон братец говорит… – Что он говорит? – Что я слишком уж… послушная, без бабушки ни на шаг… – А ты не слушай его: он там насмотрелся на каких-нибудь англичанок да полячек! те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и верхом скачут на лошадях. |
