|
Этого что ли, братец хочет? Вот постой, я поговорю с ним… – Нет, бабушка, не говорите, – он рассердится, что я пересказала вам… – И хорошо сделала, и всегда так делай! Мало ли что он наговорит, братец твой! Видишь что: смущать вздумал девочку! – Разве я девочка? – обидчиво заметила Марфенька. – Мне четырнадцать аршин на платье идет… Сами говорите, что я невеста! – Правда, ты выросла, да сердце у тебя детское, и дай бог, чтоб долго таким осталось! А поумнеть немного не мешает. – А зачем, бабушка: разве я дура? Братец говорит, что я проста, мила…что я хороша и умна как есть, что я… Она остановилась. – Ну, что еще? – Что я «естественная»!.. Татьяна Марковна помолчала, по-видимому, толкуя себе значение этого слова. Но оно почему-то ей не понравилось. – Братец твой пустяки говорит, – сказала она. – Ведь он умный-преумный, бабушка. – Ну, да – умнее всех в городе. И бабушка у него глупа: воспитывать меня хочет! Нет, ты старайся поумнеть мимо его, живи своим умом. – Господи, ужель я дура такая? – Нет, нет, ты, может быть, поумнее многих умниц… – бабушка взглянула по направлению к старому дому, где была Вера, – да ум-то у тебя в скорлупе, а пора смекать… – Зачем же, бабушка? – А хоть бы затем, внучка, чтоб суметь понять речи братца и ответить на них порядком. Он, конечно, худого тебе не пожелает; смолоду был честен и любил вас обеих: вон имение отдает, да много болтает пустого… – Не все же он пустое болтает: иногда так умно и хорошо говорит… – И Полина Карповна не дура: тоже хорошо говорит. Я не сравниваю Борюшку с этой козой, а хочу только сказать, – острота остротой, а ум умом! Вот ты и поумней настолько, чтоб знать, когда твой братец говорит с остротой, когда с умом. На остроту смейся, отвечай остротой, а умную речь принимай к сердцу. Острота фальшива, принарядится красным словцом, смехом, ползет, как змей, в уши, норовит подкрасться к уму и помрачить его, а когда ум помрачен, так и сердце не в порядке. Глаза смотрят, да не видят или видят не то… – За что же вы, бабушка, браните меня? – с нетерпением спросила Марфенька. У ней даже навернулись слезы. – Вы говорите: не хорошо бегать, возиться с детьми, петь – ну, не стану… – Боже тебя сохрани! Бегать, пользоваться воздухом – здорово. Ты весела, как птичка, и дай бог тебе остаться такой всегда, люби детей, пой, играй… – Так за что же браните? – Не браню, а говорю только: знай всему меру и пору. Вот ты давеча побежала с Николаем Андреевичем… Марфенька вдруг покраснела, отошла и села в угол. Бабушка пристально поглядела на нее и начала опять, тоном ниже и медленнее. – Это не беда: Николай Андреич прекрасный, добрый – и шалун, такой же резвый, как ты, а ты у меня скромница, лишнего ни себе, ни ему не позволишь. Куда бы вы ни забежали вдвоем, что бы ни затеяли, я знаю, что он тебе не скажет непутного, а ты и слушать не станешь… – Не прикажите ему приходить! – сердито заметила Марфенька. – Я с ним теперь слова не скажу… – Это хуже: и он, и люди бог знает что подумают. А ты только будь пооглядчивее, – не бегай по двору да по саду, чтоб люди не стали осуждать: «Вон, скажут, девушка уж невеста, а повесничает, как мальчик, да еще с посторонним..» Марфенька вспыхнула. – Ты не красней: не от чего! Я тебе говорю, что ты дурного не сделаешь, а только для людей надо быть пооглядчивее! Ну, что надулась: поди сюда, я тебя поцелую! Бережкова поцеловала Марфеньку, опять поправила ей волосы, все любуясь ею, и ласково взяла ее за ухо. – Николай Андреич сейчас придет, – сказала Марфенька, – s305 а я не знаю, как теперь мне быть с ним. |
