|
– Хороша дружба: я ничего не знаю о тебе, – ты ничего мне не поверяешь, никакой сообщительности – как чужая… – заметил он. – Я ничего никому не говорю: ни бабушке, ни Марфеньке… – Это правда: бабушка, Марфенька – милые, добрые существа, но между ними и тобой целая бездна… а между мною и тобой много общего… – Да, я забыла, что я «мудрая», – сказала она насмешливо. – Ты развитая: у тебя не молчит ум, и если сердце еще не заговорило, то уж трепещет ожиданием… Я это вижу… – Что же вы видите? – Что ты будто прячешься и прячешь что-то… Бог тебя знает! – Пусть же он один и знает, что у меня! – Ты – характер, Вера! – Что ж, это порок? – Редкое достоинство – если характер, а не претензия на него. Она слегка пожала плечами, как бы не удостоивая отвечать. – И у тебя нет потребности высказаться перед кем-нибудь, разделить свою мысль, проверить чужим умом или опытом какое-нибудь темное пятно в жизни, туманное явление, загадку? А ведь для тебя много нового. – Нет, брат, пока нет желания, а если будет, может быть, я тогда и приду к вам… – Помни же, Вера, что у тебя есть брат, друг, который готов все для тебя сделать, даже принести жертвы… – За что вы будете приносить их? – За то, что – ты так… «прекрасна», – хотелось сказать, но она смотрела на него строго. – За то, что ты так… умна, своеобразна… и притом мне так хочется! – договорил он. – А если мне не хочется? – Ну, значит, нет дружбы. – Да неужели дружба такое корыстное чувство и друг только ценится потому, что сделал то или другое? Разве нельзя так любить друг друга, за характер, за ум? Если б я любила кого-нибудь, я бы даже избегала одолжать его или одолжаться… – Отчего? – Я уж сказала однажды, отчего: чтоб не испортить дружбы. Равенства не будет, друзья связаны будут не чувством, а одолжением, оно вмешается – и один станет выше, другой ниже: где же свобода? – Какая ты красная, Вера: везде свобода! Кто это нажужжал тебе про эту свободу?.. Это, видно, какой-то дилетант свободы! Этак нельзя попросить друг у друга сигары или поднять тебе вот этот платок, что ты уронила под ноги, не сделавшись крепостным рабом! Берегись: от свободы до рабства, как от разумного до нелепого – один шаг! Кто это внушил тебе? – Никто, – сказала она, зевая и вставая с места. – Я не надоел тебе, Вера? – спросил он торопливо, – пожалуйста, не прими этого за допытыванье, за допрос; не ставь всякого лыка в строку. Это простой разговор… – Я настолько «мудра», брат, чтоб отличить белое от черного, и я с удовольствием говорю с вами. Если вам не скучно, приходите сегодня вечером опять ко мне или в сад: мы будем продолжать… Он чуть не вспрыгнул от радости. – Милая Вера! – сказал он. – Только, я боюсь, что не умею занять вас: я все молчу, вам приходится говорить одному… – Нет, нет – будь такою, какая ты есть и какою хочешь быть… – Вы позволяете, братец? – Не смейся, ей-богу, я не шучу… – Ну, и побожились еще, как Викентьев… Теперь уж надо помнить слово. До вечера! IV И вечером ничего больше не добился Райский. Он говорил, мечтал, вспыхивал в одно мгновение от ее бархатных, темно-карих глаз и тотчас же угасал от равнодушного их взгляда. Перед ним было прекрасное явление, с задатками такого сильного, мучительного, безумного счастья, но оно было недоступно ему: он лишен был права не только выражать желания, даже глядеть на нее иначе, как на сестру, или как глядят на чужую, не знакомую женщииу. |
