|
– А что? – Мне нужно бы сказать вам несколько слов… – тихо и серьезно добавил он. Райский в свою очередь с удивлением поглядел на него – Что вам? говорите! – сказал он, – не денег ли опять? – Пожалуй, и денег опять – да теперь не о деньгах речь. После, я к вам зайду, теперь нельзя… Он кивнул на жену Козлова, сидевшую тут, давая знать, что при ней не хочет говорить. Леонтий всплеснул руками, услыхав об отъезде Райского; жена его надулась. – Как же, кто вас пустит? – шептала она, – хорошо; так-то помните свою Оленьку? Ни разу без мужа не пришли ко мне… Опа взяла его за руку и долго держала, глядя на него с печальной насмешкой. – А деньги принесли? – вдруг спросил Марк, – триста рублей пари? Райский иронически поглядывал на него. – Ну, что же, панталоны где? – сказал он. – Я не шучу, давайте триста рублей. – За что? Я не влюблен, как видите. – Нет, я вижу, что вы по уши влюблены. – Как же это вы видите? – Да так, по роже. – Смотрите же: месяц прошел – и пари кончено. Мне ваших панталон не нужно – я их вам дарю, в придачу к пальто. – Как же это ты… едешь… – с горестью говорил Козлов, – а книги? – Какие книги? – А эти, твои, – вот они, все целы, вот по каталогу, в порядке… – Ведь я тебе подарил их. – Да полно шутить, скажи, куда их?.. – Прощайте, мне некогда. С книгами не приставай, сожгу, – сказал Райский. – Ну, мудрец, по рожам узнающий влюбленных, – прощайте! Не знаю, встретимся ли опять… – Деньги подайте – это бесчестно не отдавать, – говорил Марк, – я вижу любовь: она, как корь, еще не вышла наружу, но скоро высыпет… Вон, лицо уже красное! Какая досада, что я срок назначил! От собственной глупости потерял триста рублей! – Прощайте! – Вы не уедете, – сказал Марк. Я еще зайду к тебе, Козлов… я на той неделе еду, – обратился Райский к Леонтью. – Ну, так не уедете! – повторил Марк. – А что ж твой роман? – спросил Леонтий, – ведь ты хотел его кончить здесь. – Я уж у конца – только привести в порядок, в Петербурге займусь. – И романа не кончите, ни живого, ни бумажного! – заметил Марк. Райский живо обернулся к нему, хотел что-то сказать, но отвернулся с досадой и ушел. Отчего же ты думаешь, что он романа не кончит? – спросил Леонтий Марка. – Где ему! – с язвительным смехом отвечал Марк, – он неудачник! V Райский пошел домой, чтоб поскорее объясниться с Верой, но не в том уже смысле, как было положено между ними. Победа над собой была до того верна, что он стыдился прошедшей слабости, и ему хотелось немного отмстить Вере за то, что она поставила его в это положение. Он дорогой придумал до десяти редакций последнего разговора с ней. И тут опять воображение стало рисовать ему, как он явится ей в новом, неожиданном образе, смелый, насмешливый, свободный от всяких надежд, нечувствительный к ее красоте, как она удивится, может быть… опечалится! Наконец он остановился на одной редакции разговора, дружеской, но учтиво-покровительственной и, в результате, совершенно равнодушной. У него даже мелькнула мысль передать ей, конечно в приличной и доступной ей степени и форме, всю длинную исповедь своих увлечений, поставить на неведомую ей высоту Беловодову, облить ее блеском красоты, женской прелести, так, чтобы бедная Вера почувствовала себя просто Сандрильоной перед ней, и потом поведать о том, как и эта красота жила только неделю в его воображении. Он хотел осыпать жаркими похвалами Марфеньку и в заключение упомянуть вскользь и о Вере, благосклонно отозваться о ее красоте, о своем легком увлечении, и всех их поставить на одну доску, выдвинув наперед других, а Веру оставив в тени, на заднем плане. |
