|
Не неделю, а месяц назад, или перед приездом Веры, или тотчас после первого свидания с ней, надо было спасаться ему уехать, а теперь уж едва ли придется Егорке стаскивать опять чемодан с чердака! «Или страсть подай мне, – вопил он бессонный, ворочаясь в мягких пуховиках бабушки в жаркие летние ночи, – страсть полную, в которой я мог бы погибнуть, – я готов – но с тем, чтобы упиться и захлебнуться ею, или скажи решительно, от кого письмо и кого ты любишь, давно ли любишь, невозвратно ли любишь тогда я и успокоюсь, и вылечусь. Вылечивает безнадежность!» А пока глупая надежда слепо шепчет: «Не отчаивайся, не бойся ее суровости: она молода; если бы кто-нибудь и успел предупредить тебя, то разве недавно, чувство не могло упрочиться здесь, в доме, под десятками наблюдающих за ней глаз, при этих наростах предрассудков, страхов, старой бабушкиной морали. Погоди, ты вытеснишь впечатление, и тогда…» и т. д. – до тех пор недуг не пройдет! «Пойду к ней, не могу больше! – решил он однажды в сумерки. – Скажу ей все, все… и что скажет она – так пусть и будет! Или вылечусь, или… погибну!» VIII На этот раз он постучался к ней в дверь. – Кто там? – спросила она. – Это я, – говорил он, робко просовывая голову в двери, – можно войти? Она сидела у окна с книгой, но книга, по-видимому, мало занимала ее: она была рассеянна или задумчива. Вместо ответа она подвинула Райскому стул. – Сегодня не так жарко, хорошо! – сказал он. – Да, я ходила на Волгу: там даже свежо, – заметила она. – Видно, погода хочет измениться. И замолчали – Что это так трезвонили сегодня у Спаса? – спросил он, – праздник, что ли, завтра? – Не знаю, а что? – Так, звон не дал мне спать, и мухи тоже. Какая их пропасть у бабушки в доме: отчего это! – Я думаю, оттого, что варенье варят. – Да, в самом деле! То-то я все замечаю, что Пашутка поминутно бегает куда-то и облизывается… Да и у всех в девичьей, а у Марфеньки тоже, рты черные… Ты не любишь варенья, Вера? Она покачала головой. – Вчера Егор отнес ваш чемодан на чердак, я видела… – сказала она, помолчав. – Да, а что? – Так… – Ты хочешь спросить, еду ли я, и скоро ли?.. – Нет, я так только… – Не запирайся, Вера! что ж, это естественно. На этот вопрос я скажу тебе, что это от тебя зависит. – Опять от меня? – Да, от тебя: и ты это знаешь. Она глядела равнодушно в окно. – Вы мне приписываете много значения, – сказала она. – Ну, а если это так, что бы ты сделала? – Для меня собственно – я бы ничего не сделала, а если б это нужно было для вас, я бы сделала так, как вам счастливее, удобнее, покойнее, веселее… – Постой, ты смешиваешь понятия; надо разделить по родам и категориям: «удобнее и покойнее», с одной стороны, и «веселее и счастливее» – с другой. Теперь и решай! – Вам надо решать, что вам больше нравится. – Я заметил, что ты уклончива, никогда сразу не выскажешь мысли или желания, а сначала обойдешь кругом. Я не волен в выборе, Вера: ты реши за меня, и что ты дашь, то и возьму. Обо мне забудь, говори только за себя и для себя. – Вы не послушаетесь, поэтому нечего и говорить! – Почему ты так думаешь? – В который раз Егорка таскает чемодан с чердака вниз и обратно? – спросила она вместо ответа. – Ну, так ты решительно хочешь, чтоб я уехал? Она молчала. – Скажи – да, и я завтра уеду. Она посмотрела на него, потом отвернулась к окну. |
