|
– Скажи – да, и я завтра уеду. Она посмотрела на него, потом отвернулась к окну. – Я не верю вам, – сказала она. – Попробуй, скажи – и, может быть, уверуешь. – Ну, если так, уезжайте! – вдруг выговорила она. – Изволь, – подавляя вздох, проговорил он. – Мне тяжело, почти невозможно уехать, но так как тебе тяжело, что я здесь… «может быть, она скажет: нет, не тяжело», думал он и медлил, то. – То и уезжайте! – повторила она, встав с места и подойдя к окну. – Уеду, не гони, – с принужденной улыбкой сказал он, – но ты можешь облегчить мне тяжесть, и даже ускорить этот отъезд.. – Как! – Это от тебя зависит, повторяю опять. – Говорите, что надо делать: «жертвы» приносить? Я даже готова сама принести ваш чемодан с чердака. Он не отвечал на ее насмешку. – Что же? – Скажи, во-первых, любишь ли ты кого-нибудь? Она живо обернулась к нему и с изумлением взглянула на него. – И от кого, во-вторых, было письмо на синей бумаге: оно не от попадьи! – поспешил он договорить. – Зачем это вам нужно знать для вашего отъезда? – спросила она, делая большие глаза. – Я объясню тебе, Вера; но чтоб понять мое объяснение, не надо так удивляться, а терпеливо выслушать и потом призвать весь своей ум… – Это что-нибудь очень умное, мудреное? – Нужна доброта, участие, дружба, которою было ты так польстила мне и которую опять за что-то отняла… – Я плачу дружбой за дружбу, брат, – сказала она мягче. – А разве у меня нет дружбы к тебе? Она отрицательпо покачала головой. – Что же такое во мне: ты видишь, что я тебе не чужой, не по одному родству… – Это не дружба… – Ну, так любовь? – Мне ее не надо: я не разделяю ее… – Знаю – и вот я и хочу объяснить, как ты одна можешь сделать, чтоб ее не было и во мне! – Кажется, я все для этого сделала… Наоборот: ты не могла сделать лучше, если б хотела любви от меня. Ты гордо отголкнула меня и этим раздражила самолюбие, потом окружила себя тайнами и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное – и вот перед тобой влюбленный в тебя до безумия! Я бы с наслаждением бросился в пучину страсти и отдался бы потоку: я искал этого, мечтал о страсти и заплатил бы за нее остальною жизнью, но ты не хотела, не хочешь… да? Он сбоку заглядывал ей в лицо. – Ну, я боролся что было сил во мне, – ты сама видела, – хватался за всякое средство, чтобы переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине – и теперь только вижу два выхода из этого положения… Он остановился на минуту. – Один ты заперла мне: это взаимность, – продолжал он. – Страсть разрешается путем уступок, счастья, и обращается там, смотря по обстоятельствам, во что хочешь: в дружбу, пожалуй, в глубокую, святую, неизменную любовь – я ей не верю – но во что бы ни было, во всяком случае в удовлетворение, в покой… Ты отнимаешь у меня всякую надежду… на это счастье… да? Он опять подвинулся к ее лицу, глядя ей пытливо в глаза. Она утвердительно кивнула головой. – Да, всякую, – повторила она. – Ну… – сказал он, – чтоб вынуть боль безнадежности или убить совсем надежду, надо… – Сделать то, что я сказал сейчас, то есть признаться, что ты любишь, и сказать, от кого письмо на синей бумаге! это – второй выход… – А если я не сделаю ни того, ни другого? – спросила она гордо, обернувшись к нему от окна. |
