|
Но, признаюсь вам, что на этот раз я ни о чем этом не думала, мне в голову не приходил ни разговор наш, ни письмо на синей бумаге… – Ни я сам, может быть? Она улыбнулась и кивнула в знак согласия головой. – Весело же, должно быть, тебе там… – Да, мне там было хорошо, – сказала она, глядя в сторону рассеянно, – никто меня не допрашивал, не подозревал… так тихо, покойно. – И притом друг был подле? Она опять кивнула утвердительно головой. – Да, он, этот лесничий? – скороговоркой спросил Райский и поглядел на Веру. Она не слушала его. За ее обыкновенной, вседневной миной крылась другая. Она. усиливалась, и притом с трудом, скрадывать какое-то ликование, будто прятала блиставшую в глазах, в улыбке зарю внутреннего удовлетворения, которым, по-видимому, не хотела делиться ни с кем. Трепет и мерцание проявлялись реже, недоверчивых и недовольных взглядов незаметно, а в лице, во всей ее фигуре, была тишина, невозмутимый покой, в глазах появлялся иногда луч экстаза, будто она черпнула счастья. Райский заметил это. «Что это за счастье, какое и откуда? Ужель от этого лесного „друга“ – терялся он в догадках. – Но она не прячется, сама трубит об этой дружбе: где же тайна?» – Ты счастлива, Вера? – сказал он. – Чем? – спросила она. – Не знаю: но как ты ни прячешь свое счастье, оно выглядывает из твоих глаз. – В самом деле? – с улыбкой спросила она и с улыбкой глядела на Райского, и все задумчиво молчала. Ей не хотелось говорить. Он взял ее за руку и пожал; она отвечала на пожатие; он поцеловал ее в щеку, она обернулась к нему, губы их встретились, и она поцеловала его – и все не выходя из задумчивости. И этот, так долго ожидаемый поцелуй, не обрадовал его. Она дала его машинально. – Вера! ты под наитием какого-то счастливого чувства, ты в экстазе!.. – сказал он. – А что? – вдруг спросила она, очнувшись от рассеянности. – Ничего, но ты будто… одолела какое-то препятствие: не то победила, не то отдалась победе сама, и этим счастлива… Не знаю что: но ты торжествуешь! Ты, должно быть, вступила в самый счастливый момент… – Ах, как еще далеко до него! – прошептала она про себя. – Нет, ничего особенного не случилось! – прибавила она вслух, рассеянно, стараясь казаться беззаботной, и смотрела на него ласково, дружески. – Так ты очень любишь этого… – Лесничего? Да, очень! – сказала она, – таких людей немного; он из лучших, даже лучший здесь. Опять ревность укусила Райского – То есть лучший мужчина: рослый, здоровый, буря ему нипочем, медведей бьет, лошадьми правит, как сам Феб, – и красота, красота! – Гадко, Борис Павлович! – Тебе досадно, что низводят с пьедестала любимого человека? – Какого любимого человека? – Ведь он – герой тайны и синего письма! Скажи – ты обещала… – Обещала? Ах, да – да, вы все о том… Да, он; так что же? – Ничего! – сильно покрасневши, сказал Райский, не ожидавший такого скорого сюрприза. – Сила-то, мышцы-то, рост!.. – говорил он. – А вы сказали, что страсть все оправдывает!.. – Я и ничего! – с судорогой в плечах произнес Райский, – видишь, покоен! Ты выйдешь за него замуж? – Может быть. – У него, говорят, лесу на сколько-то тысяч… – Гадко, Борис Павлович! – Ну, теперь я могу и уехать. Он высунулся из окна, кликнул какую-то бабу и велел вызвать Егорку. – Принеси чемодан с чердака ко мне в комнату: я завтра еду! – сказал он, не замечая улыбки Веры. – Что ж, я очень рад! – злым голосом говорил он, стараясь не глядеть на нее. |
