|
– Я не хочу, чтоб вы уехали, – и вы останетесь… – Зачем? – страстным шепотом спросил он. – Хочу! – повелительным шепотом подтвердила она. – Вера – молчи, ни слова больше! Если ты мне скажешь теперь, что ты любишь меня, что я твой идол, твой бог, что ты умираешь, сходишь с ума по мне – я всему поверю, всему – и тогда… – Что тогда? – Тогда не будет в мире дурака глупее меня… Я надоем тебе жестоко. – Нужды нет, я не боюсь. – Ты… ты сама позволяешь мне любить тебя – блаженствовать, безумствовать, жить… Вера, Вера! Он поцеловал у ней руку. – Вы этого хотели, просили сами, я и сжалилась! – с улыбкой сказала она. – С тобой случилось что-нибудь, ты счастлива и захотела брызнуть счастьем на другого: что бы ни было за этим, я все принимаю, все вынесу – но только позволь мне быть с тобой, не гони, дай остаться… – Останьтесь, повелеваю! – подтвердила она с ласковой иронией. Счастье, как думал он, вдруг упало на него! «Правду бабушка говорит, – радовался он про себя, – когда меньше всего ждешь, оно и дается! „За смирение“, утверждает она: и я отказался совсем от него, смирился – и вот! О благодетельная судьба!» Он вышел от Веры опьяневший, в сенях встретил Егорку с чемоданом. – Назад, назад неси, – сказал он, прибежал в свою комнату, лег на постель и в нервных слезах растопил внезапный порыв волнения. – Это она – страсть, страсть! – шептал он, рыдая. Лесничий уехал, все пришло в порядок. Райский стал глубоко счастлив; его страсть обратилась почти в такое же безмолвное и почтительное обожание, как у лесничего. Он так же боязливо караулил взгляд Веры, стал бояться ее голоса, заслышав ее шаги, начинал оправляться, переменял две-три позы и в разговоре взвешивал слова, соображая, понравится ли ей то, другое, или нет. Она была тоже в каком-то ненарушимо-тихом торжественном покое счастья или удовлетворения, молча чем-то наслаждалась, была добра, ласкова с бабушкой и Марфенькой и только в некоторые дни приходила в беспокойство, уходила к себе, или в сад, или с обрыва в рощу, и тогда лишь нахмуривалась, когда Райский или Марфенька тревожили ее уединение в старом доме или напрашивались ей в товарищи в прогулке. А потом опять была ровна, покойна, за обедом и по вечерам была сообщительна, входила даже в мелочи хозяйства, разбирала с Марфенькой узоры, подбирала цвета шерсти, поверяла некоторые счеты бабушки, наконец, поехала с визитами к городским дамам. С Райским говорила о литературе, он заметил из ее разговоров, что она должна была много читать, стал завлекать ее дальше в разговор, они читали некоторые книги вместе, но непостоянно. Она часто отвлекалась то в ту, то в другую сторону. В ней даже вспыхивал минутами не только экстаз, но какой-то хмель порывистого веселья. Когда она, в один вечер, в таком настроеиии исчезла из комнаты, Татьяна Марковна и Райский устремили друг на друга вопросительный и продолжительный взгляд. – Что это с Верой? – спросила бабушка, – кажется, выздоровела! – Боюсь, бабушка, не пуще ли захворала… – Что ты, Борюшка, видишь, как она весела, совсем другая стала: живая, говорливая, ласковая… – Да прежняя ли, такая ли она, как всегда была?.. Я боюсь, что это не веселье, а раздражение, хмель… – Правда, она никогда такой не была – а что? – Она в экстазе, разве не видите? – В экстазе! – со страхом повторила Татьяна Марковна. – Зачем ты мне на ночь говоришь: я не усну. Это беда – экстаз в девушке! Да не ты ли чего-нибудь нагородил ей? От чего ей приходить в экстаз? – Что же делать? – Поглядим, что дальше будет! Бабушка поглядела на Райского тревожными глазами; он засмеялся. |
