|
Он не заметил, что Ульяна Андреевна подставила другую полную миску, с тем же рисом. Он продолжал машинально доставать ложкой рис и красть в рот. Она тихонько переменила третью, подложив еще рису, и сама из-за двери другой комнаты наблюдала, как он ел, и зажимала платком рот, чтобы не расхохотаться вслух. Он все ел. «Добрый! – думала она, – собак не бьет! Какая же это доброта, коли он ничего подарить не может! Умный! – продолжала она штудировать его, – ест третью тарелку рисовой каши и не замечает! Не видит, что все кругом смеются над ним! Высоконравственный!..» Она подумала, подумала над этим эпитетом, почесала себе пальцем темя, осмотрела рассе-янно свои ногти и зевнула. – На нем, кажется, и рубашки нет: не видать! Хороша нравственность! – заключила она. Он все ел. «Эк жрет: и не взглянет!» – думала она и не выдержала, прииялась хохотать. Он услыхал смех, очнулся, растерялся и стал искать фуражку. – Не торопитесь, доедайте, – сказала она, – хотите еще? – Нет… нет… Я домой… – говорил он стыдливо, не глядя на нее, и совался из угла в угол, отыскивая фуражку. А Уленька давно схватила ее с окна и надела на себя. – Где же она? Кто-нибудь из ваших унес, – сказала она. – Не может быть… – говорил Леонтий, бросая туда и сюда рассеянные взгляды, – свою бы оставил, а то нет никакой. «Везде глядит, только не на меня, – медведь!» – думала она. – Нет ли какой-нибудь шапки? – спросил он, – тут недалеко, я дойду как-нибудь. – Куда вы? Рано: пойдемте в сад! Может быть, фуражку сыщем, – звала она… – Не затащил ли кто-нибудь туда, в беседку? Он машинально пошел за ней, и когда они прошли шагов десять по дорожке, он взглянул случайно на нее и увидел свою фуражку. Кроме фуражки, он опять ничего не заметил. – Ах! – обрадовался он, – это вы… Тут только он взглянул на нее, потом на фуражку, опять на нее и вдруг остановился с удивленным лицом, как у Устиньи, даже рот немного открыл и сосредоточил на ней испуганные глаза, как будто в первый раз увидал ее. Она засмеялась. «Насилу разглядел!» – подумала она и надела на него фуражку. s197 – Что ж вы стали? Идите со мной, – сказала она. – Мне пора! – отвечал он, не двигаясь с места. – Куда пора? Успеете – я не пущу вас. Она быстро опять сняла у него фуражку с головы; он машинально обеими руками взял себя за голову, как будто освидетельствовал, что фуражки опять нет, и лениво пошел за ней, по временам робко и с удивлением глядя на нее. – Отчего вы к нам обедать не ходите? Приходите завтра, – сказала она. – Дорого! – отвечал он. – Дорого! Разве вы… так бедны? – с любопытством спросила она. – Да, я очень… – отвечал он, потупясь. Он было застыдился своей бедности, потом вдруг ему стало стыдно этой мелкой черты, ко-торая вдруг откуда-то ошибкой закралась к нему в характер. – Я очень беден, – сказал он, – разве вам не говорил Райский, что мне иногда за квартиру нечем заплатить: вы видите? Он показывал ей полинявший и отчасти замаслившийся рукав вицмундира. Она равнодушно глядела на изношенный рукав, как на дело до нее не касающееся, потом на всю фигуру его, довольно худую, на худые руки, на выпуклый лоб и бесцветные щеки. Только теперь разглядел Леонтий этот, далеко запрятанный в черты ее лица смех. – Вы смеетесь надо мной? – спросил он с удивлением. Так неестественно казалось ему сме-яться над бедностью. – И не думала, – равнодушно сказала она, – что за редкость – изношенный мундир? Мало ли я их вижу! Он недоверчиво поглядел на нее; она действительно не смеялась и не хотела смеяться, только смеялось у ней лицо. |
