|
Иные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялись над собой и друг над другом. Только Леонтий продолжал смотреть на нее серьезно, задумчиво и вдруг объявил, что же-нится на ней, если она согласится, лишь только он получит место и устроится. Над этим много смеялись товарищи, и она также. Она прозвала его женихом и, смеясь, обещала написать к нему, когда придет время выходить замуж. Он принял это не шутя. С тем они и расстались. Что было с ней потом, никто не знает. Известно только, что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая, жила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтью, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения. Он отвечал утвердительно и лет через пять после выпуска ездил в Москву и приехал оттуда женатым на ней. Он любил жену свою, как любят воздух и тепло. Мало того, он, погруженный в созерцание жизни древних, в их мысль и искусство, умудрился видеть и любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы. Вдруг иногда она мелькнет мимо него, сядет с шитьем напротив, он нечаянно из-за книги поразится лучом какого-то света, какой играет на ее профиле, на рыжих висках или на белом лбу. Его поражала линия ее затылка и шеи. Голова ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях: с строгим, чистым профилем, с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в чертах лица сдержанным смехом. VII Леонтий не узнал Райского, когда тот внезапно показался в его кабинете. – Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить… – начал было он. Но только Борис Павлович заговорил, он упал в его объятия.. – Жена! Уленька! Поди-ка, посмотри, кто приехал! – кричал он в садик жене. Та бросилась и поцеловала Райского. – Как вы возмужали и… похорошели! – сказала она, и глаза у нее загорелись от удоволь-ствия. Она бросила беглый взгляд на лицо, на костюм Райского, и потом лукаво и смело глядела ему прямо в глаза… – Вы всех здесь с ума сведете, меня первую… Помните?.. – начала она и глазами договорила воспоминание. Райский немного смутился и поглядывал на Леонтия, что он, а он ничего. Потом он, не скрывая удивления, поглядел на нее, и удивление его возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее: в тридцать с небольшим лет она казалась если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной. Бойкость выглядывала из ее позы, глаз, всей фигуры. А глаза по-прежнему мечут искры, тот же у ней пунцовый румянец, веснушки, тот же веселый, беспечный взгляд и, кажется, та же девическая резвость! – Как вы… сохранились, – сказал он, – все такая же… – Моя рыжая Клеопатра! – заметил Леонтий. – Что ей делается: детей нет, горя мало… – Вы не забыли меня: помните? – спросила она. – Еще бы не помнить! – отвечал за него Леонтий. – Если ее забыл, так кашу не забывают… А Уленька правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь? – Что же мне сказать? – Скажи – salve, amico … – Ну, ты свое: я и без тебя сумею поздороваться, не учи! – Не знает, что сказать лучшему другу своего мужа! Ты вспомни, что он познакомил нас с тобой; с ним мы просиживали ночи, читывали… – Да, если б не ты, – перебил Райский, – римские поэты и историки были бы для меня все равно, что китайские. От нашего Ивана Ивановича не много узнали… – А в школе, – продолжал Козлов, не слушая его, – защищал от забияк и сам во все время оттаскал меня за волосы… всего два раза… – Так было и это? – спросила жена. |
