– Несправедливо как-то. Ну и как у нас просмотры?

– Миллионы. Чуть отстаем от Трины Кини. Она хочет устроить перекрестный подкаст.

– А давай. Она мне нравится.

Понемногу до меня дошло, что из гостиной доносятся какие-то звуки, чье-то шиканье, шепот и отдаленный бубнеж телевизора.

Фин заметил, куда я смотрю, и улыбнулся:

– В общем…

Тут он встал, пошел к двери и вышел в другую комнату. Даже дверь за собой не закрыл.

Но я, наоборот, обрадовалась, что он не стал закрывать дверь, после того как услышала его голос, а затем чей-то визг. Я сразу поняла, кто это был. В комнату влетели Джессика с Лиззи и запрыгнули ко мне на кровать.

Они потрогали мою шишку и сказали, что на ощупь горячо. Я прижала их к себе. Так сильно плакала, что намочила их пухлые ручки. Лиззи решила, что я плачу, потому что у меня болит голова, и они поочередно стали усердно целовать мою шишку, осыпая ее колющими жаркими поцелуйчиками, одна за другой. Мне было жутко больно, но хотелось, чтобы это никогда не кончалось. С каждым поцелуем я размышляла о том, как Сабина любила Амилу, как мама любила папу и как я сама была на волоске от самоубийства. Трина оказалась права. Это мимолетный порыв, звоночек о необходимости перемен. А если бы я поддалась, меня бы тут не было, на этой громадной кровати в Париже, и крохотные губки не целовали бы мое больное лицо. Я все преодолела, это был настоящий триумф, а ведь стольким людям так и не довелось этого испытать.

Вот и все, что я хотела сказать. В этой истории и так предостаточно было эмоциональных моментов, слез, отчаяния и всего прочего.

Хэмиш тоже приехал, на пару с Эстелль. Я все еще злилась; понятное дело, есть в жизни место для ненависти, но сейчас было не место и не время. Я ощущала благодарность, что могу позлиться на таких чудесных людей. Может, просто головой повредилась.

Врача еще раз вызвали в отель, и технические ассистенты с помощью переносного томографа проверили, нет ли кровоизлияний в мозг или тромбов. Серьезного ничего, но нам сказали звонить, если что-то изменится.

День выдался просто прекрасный. День всепрощения.

Фин поел, девочки рядом, а с Хэмишем мы обсудили всю мою ложь и тоску, вспомнили маму. Она была добрая, высокого роста, а лицо ее украшал дивный персидский нос, и она им ужасно гордилась. Она любила работать в саду и омлеты, а еще она преподавала в лондонской Школе востоковедения и африканистики и писала книги по своей тематике и о ближневосточной поэзии. Это была прекрасная женщина. Наверное, я потому отчасти и сбежала без оглядки, что не смогла смириться тогда с ее смертью. А еще из-за покушения, добавил он, и судебного разбирательства. Ну да, сказала я, не без этого. Мы сидели вместе на кровати и обсуждали судебный процесс, что там говорилось, о чем меня спрашивали. Хэмиш плакал. А ведь он адвокат, и вот он плакал от того, как со мной обошлись на суде. Это тронуло меня до глубины души.

Он сказал, что не в обиде, хоть я и соврала ему во всем. Я извинилась за то, что так часто думала, как бы его убить. А он извинился, что наплел Эстелль, будто я его била. Сказал, что просто искал оправдания себе и как бы меня очернить. Ему ужасно жаль, он просто злился на меня. Он все расскажет Эстелль. Хотя я до сих пор не знаю, рассказал он ей или нет.

Понимаете, Хэмиш может показаться в этой книге той еще сволочью, но это неправда. Он – отец моих детей. Он хороший отец и был мне добрым другом.