Леон ни разу и словом не обмолвился ни об этих обвинениях, ни об отношениях с Джулией. Ни одна из последующих супруг не выдвигала против него обвинений в домашнем насилии.

Джулия позднее вылечилась от зависимости и написала нескромную кассовую автобиографию, богатую на анатомические подробности, о мужчинах-знаменитостях, с которыми она спала. Но обвинений против Леона она больше не выдвигала. Говорила, что Леон был любовью всей ее жизни, но ее кокаиновая зависимость его оттолкнула.

Может, он ее и не избивал, а может, это она его била, а он защищался. Если вам доводилось жить с наркозависимыми, вы без труда заполните пробелы в этой истории.

Мне понравилось, как Трина Кини подала историю. Не драматизируя. Не ссылаясь на личное мнение. Просто зашифрованное сообщение для тех, кто сознает весь хаос жизни.

Бедный Леон. Я пыталась вспомнить, как он говорил тогда о своей дочери, в Скибо, но столько лет прошло, а в ванную сейчас ломился Хэмиш. Я нажала на паузу и тут услышала его приглушенный голос.

– Анна. Пожалуйста, выходи. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я разрывалась между мирами: дневниками кокаиновозависимой итальянской супермодели и в холодной ванной в Глазго.

А потом очнулась.

Здесь и сейчас, сидя на краю ванны и желая умереть. Хэмиш от меня уходил. Никаких вам загадочных драм, вместо этого обыденные дрязги.

– Анна? Пожалуйста.

8

Я запихала телефон с наушниками в карман и вышла, мысленно цепляясь за гламурный образ жизни Леона, ведь то, что меня ожидало за дверью, отдавало пошлостью обыденной жизни.

Хэмиш меня уже заждался. Он отвернулся, и тут я кое-что заметила: он вроде бы повел рукой. У него были такие изящные пальцы – и эта крохотная искра разожгла во мне глубинный очаг любви к нему, и я внезапно перестала злиться. Я его любила. Я любила наших дочек и нашу семью. Я понимала, что у нас не ладится, но я любила его. Я любила все эти сеансы семейной терапии и ссоры. Я любила своих девочек и тишину ранним утром, спокойные воскресенья. Я понимала, что все кончено, но я была к такому не готова. Я утопала в горечи утраты.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

– Хэмиш, пожалуйста, не оставляй меня. Прошу тебя. Прости меня за то, что я такая. Я люблю тебя.

Хэмиш обернулся, тоже в слезах. Он обнял меня, и я рыдала у него на груди и без конца повторяла «будь со мной нежен» – что это на меня нашло? Не знаю, но мы оба понимали, что все кончено. Я чувствовала себя опустошенной.

Умоляла его не забирать с собой девочек:

– Я не вынесу, если их не будет рядом. Неделя – это слишком. Я умру. Прошу тебя, останься. Я уйду из дома. Только останься. Прошу-прошу-прошу.

Он пробормотал:

– Анна, послушай, мне надо кое-что тебе сказать… – Но тут Эстелль крикнула с первого этажа, что такси уже подъехало, и Хэмиш отпрянул.

А потом мы спустились вниз, и я по всей прихожей раскидывала пачки банкнот на так называемое расселение. Чемодан Хэмиша вдребезги разлетелся, а я порезала ногу, и у меня по голени стекала кровь. Эстелль пришла в бешенство, когда я взяла немного крови и брызнула ей прямо на новое платье.

Вообще Эстелль меня просто поражала. Вспыльчивая, веселая, непримиримая. Как-то раз на занятии по йоге кто-то пукнул, и она так хохотала, что упала и сломала запястье. Ее не проведешь. Хэмиш что, наболтал ей, что я его тираню? Так, что ли? А может, я его и правда тиранила?

Но ей ли не знать, что ему это все не впервой. Я же ей рассказывала.

Я уже пять месяцев носила в себе Джесс, когда Хэмиш впервые пригласил меня к себе домой.