— Я жду, — коротко ответил Ясницкий.

— Чего? — сделал удивленное лицо Вика.

— Чего? — переспросил Ясницкий и медленно, с каким-то внутренним убеждением, произнес: — Ты сам знаешь, наши белые вожди оказались говном, а союзники и того хуже, вообще мразью, пекшейся только о себе, но все равно выход у нас есть.

— Это ты что, про советскую власть? — насторожился Вика.

— Именно, — подтвердил Ясницкий. — Ни в большевизм, ни в этот ихний интернационализм я не верю, а верю в совсем другое.

— Это во что же? — заинтересовался Вика.

— В дух наш, русский дух, верю. Он нас спасет.

— Так ты, выходит, русский националист, — вздохнул Вика.

— Нет, я монархист! — вскинулся Ясницкий. — Только монарх у нас будет совсем другой. Новый. Даже не монарх, выше! Верю я, скоро он объявится, и будет у нас наш, национальный вождь! И тогда мы все, все как один, и красные и белые, сплотимся вокруг него!

Глаза у Ясницкого странно заблестели, взгляд стал каким-то отстраненным, и Вика, вдруг почувствовав четкое неприятие, какое вызывал у него этот, похоже, не совсем нормальный собеседник, сделал все, чтобы сначала пригасить, а потом и вовсе кончить никчемный разговор.

Много позже, когда, избавившись, наконец, от общества Ясницкого, Вика не торопясь возвращался к себе в отель, он неожиданно подумал: а что, если те испытания, через которые пришлось пройти ротмистру, повлияв на разум, сделали Ясницкого провидцем, то, как знать, может быть, его экзальтированный комбатант в чем-то и прав?

Мысль показалась Иртеньеву настолько необычной, что он, конечно, не придав ей особого значения, поспешил не столько совсем отбросить ее, сколько немного притушить, чтобы, пожалуй, вернуться к ней попозже. Тем более некие предпосылки к такому выводу, безусловно, были, но, в любом случае, время покажет, кто прав… Придя к такому заключению, Вика с облегчением толкнул резную старомодную дверь бывших «Купеческих номеров».

Едва завидев Иртеньева, пожилой портье резво вскочил и облегченно воскликнул:

— Ну наконец-то!

— А что такое? — удивился Вика.

— Так билет же, билет, — запричитал дежурный и принялся совать в руку Иртеньева розоватый картонный прямоугольник, уже пробитый иголочками компостера.

— О, так быстро… — задержавшись возле стола, Вика принялся рассматривать билет.

— Да, что вы, что вы, — снова запричитал дежурный. — Поезд же через час!

— Превосходно! Я все успеваю… Вызывайте извозчика! — и, несказанно обрадованный такой ситуацией, Вика заторопился к себе в номер, чтобы собрать оставленные там вещи.

Видимо, не сумев справиться с какой-то своей проб лемой, у раскрытой двери пивной грязно ругался ломовик, а его лошадь, стоявшая тут же на замусоренной мостовой, согласно, чуть ли не в такт каждому матюку, взмахивала гривой.

Стоя на противоположном тротуаре, Иртеньев прямо-таки с наслаждением наблюдал эту чисто городскую сцену и с внутренней усмешкой отмечал, что в оценке события есть полное единодушие между хозяином и его животиной.

Оказавшись в этом южном городе, Вика никак не ожидал, что его знакомство с гэпэушником даст такой результат. Не то чтобы Иртеньев вовсе не верил начальнику, но поначалу думал, что дело ограничится лишь незначительным послаблением режима.

Может, оно так сначала и предполагалось, но, видимо, непримиримая позиция Поли сыграла свою роль. Впрочем, до самого последнего момента Вика ожидал, что гэпэушник, страхуя себя, просто вгонит ему пулю в затылок.