Потом, когда первые страхи прошли, Вика опасался, что за ним пустят слежку, и тогда ни про какой город и речи бы не шло, но все обошлось, и полупобег Иртеньева из мест не столь отдаленных прошел гладко.

Честно говоря, ничего подобного, а особенно вручения денег, Вика никак не ожидал, и, уже сидя в вагоне и глядя, как за окном проплывает сибирский пейзаж, Иртеньев по достоинству оценил гэпэушника Васю.

По всему выходило, что, пожалуй, не все они патентованные сволочи, да к тому же и то, что сейчас творилось в стране, как-то подействовало даже на самых отпетых, заставив кое-кого из них всерьез задуматься о будущем.

За длинную дорогу Вике было о чем поразмыслить, тем более что предстояло решить, как быть дальше. И тут Вике вспоминались и попутчик-краском с его стремлением к новым походам, и ротмистр Ясницкий, страстно жаждавший появления нового вождя.

Странным образом, такое поведение столь разных людей наводило Вику на мысль, что, может, и правда, стоит ждать каких-то новых и уж точно кардинальных перемен. Но то, что о никакой реставрации не может идти и речи, Вика понимал прекрасно.

Все это привело к тому, что Вика начал покупать газеты, но ничего подтверждавшего его предположения не находил и, по зрелом размышлении, пришел к выводу, что для него сейчас самое лучшее просто затаиться и выждать.

Из-за угла со звоном выкатился идущий от вокзала трамвай, и визг колес, плохо вписывающихся в поворот, заставил Иртеньева встрепенуться. Он повернул голову и только теперь обратил внимание, что у моторного вагона нет привычной дуги, а вместо нее по проводу, искря, бежит ролик, закрепленный на штанге.

Вика хотел было идти дальше, но тут возчик, препиравшийся на противоположной стороне со своим конягой, наконец-то влез на облучок, груженая телега отъехала, и Иртеньев увидел, что вывеска «Пиво-воды», висевшая сбоку от двери, дополнена строчкой «Холодные закуски».

Поезд, на котором Иртеньев полчаса назад прибыл в город, не имел вагона-ресторана, собственные запасы у Вики давно кончились, и властное чувство голода заставило его без колебаний перейти улицу, чтобы, пересилив сопротивление дверной пружины, войти в случайно попавшуюся на пути забегаловку.

Внутри пивной было темновато, грязновато и пока еще пустовато. В одном углу небольшая компания дружно цедила пиво и, что-то обсуждая вполголоса, закусывала вяленой рыбой. Целая горка сухой тараньки лежала у них посередине стола, и все вокруг было в рыбьих очистках.

В другом углу высилась длинная стойка, за которой, лениво ополаскивая пивные кружки, скучал еврей в фартуке и белых нарукавниках. Сбоку от него под стеклом лежали бутерброды с засохшей красной икрой, куски жареной рыбы и тарелочка, полная начинавшими закручиваться по краям ломтиками сыра.

Иртеньев не спеша пересек зальце и молча облокотился на стойку. Покосившись на нового жаждущего выпуклым карим глазом, пивной сиделец дружелюбно сказал:

— Вы почекайте трошки, сейчас новая бочка б удет…

От этих слов на Вику дохнуло таким знакомым местечковым говором, что он не церемонясь спросил:

— Слушай, а тебя как зовут?

— Меня? Миша, — охотно отозвался сиделец и по той же местечковой привычке добавил: — А что?..

Еврейская внешность собеседника настолько бросалась в глаза, что Вика позволил себе некоторую вольность, сказав:

— Значит, Мойше… Не из Привислянского ли края?

— Да… — протянул Мойше-Миша и, удивленно воззрившись на Иртеньева, в свою очередь поинтересовался: — А пан?

— С Волыни, — усмехнулся Вика и уточнил: — Из-под самого Кременца.

Увесистая пивная кружка чуть было не выскользнула из Мишиных рук, но он тут же поставил ее на мокрый поднос и быстро, глотая в спешке окончания слов, заговорил:

— Это ж надо! Надо… А может, пан и про Залисоче слышал?

— Даже бывал.