Вечерело, солнце опускалось все ниже, и нагретая за день вода дышала теплом. По обе стороны пароходного хода на волне покачивались белые и красные бакены, а на левом берегу торчал чуть покосившийся семафор.

Сидевший на веслах полураздетый Бык лениво греб, больше надеясь на течение, и Вика видел, как каждый раз, когда Васька делал очередной гребок, на его правом предплечье лениво изгибается вытатуированный там синий кинжал.

Сам Вика, жмурясь на игравшие по воде солнечные блики, думал. Идея уйти из города на лодке принадлежала ему, поскольку, зная основы сыска, он предполагал самый худший вариант, а это значило, что в запасе у них с Васькой всего один день.

Правда, обчищенный ими советский чинуша, в силу пикантных обстоятельств, возможно, и промолчит, но особых надежд на такой исход Вика не питал. Что же касается идеи Быка реализовать награбленное и устроить на какой-нибудь хазе кутеж, то Вика просто разругал его за дурость.

Пришлось даже кратко объяснить Быку, что на каждой малине найдется милицейский сексот, а любой барыга сдаст заезжих гастролеров за милую душу. Попытка же продать все на базаре самим, а равно поиск билетов на железнодорожном вокзале, не что иное, как прямая дорога в допр.

После таких доводов тугодум-напарник вынужден был согласиться, и сейчас, перед нежившимся на солнышке после в общем-то удачного вторжения в экспроприированный дедушкин дом Иртеньевым во всей красе возникла перспектива дальнейших, прямо скажем, бандитских действий, в сламе с Быком.

Нет, каким-то особым чистоплюем в подобных делах Вика, конечно же, не был, и какой-то вариант такого плана вполне допускал, но его настораживало другое. Уж больно неуравновешенным, а самое опасное, довольно туповатым показал себя Бык.

Именно поэтому перед Иртеньевым с особой остротой встал вопрос, как быть дальше? Вариантов, собственно, было всего два: или немедленно расплеваться с Васькой, или же, называя вещи своими словами, заняться грабежом и тогда уж, попавшись в один прекрасный момент, огрести по полной программе.

Пока Вика, нежась на корме, пытался построить логическую цепочку, Васька перестав грести и, пустив лодку по течению, вдруг спросил:

— Слушай, Граф, я вот все думаю, чего ты там в доме на морду платок напялил?

То, что Бык все-таки думает, несколько удивило Иртеньева, но на всякий случай ответ им был приготовлен заранее, и потому Вика спокойно сказал:

— Я, пока подходы высматривал, примелькался там, так что вполне опознать могли.

— Опознать, говоришь? — в голосе Быка откровенно звучало недоверие. — А я чегой-то решил, ты вроде как хозяина знаешь…

Выходило, что напарник все-таки что-то заподоз рил, и надо было его успокоить, но придумать Вика ничего не успел, так как Васька, опередив Иртеньева, заявил:

— Ты, Граф, я смотрю, чистеньким хочешь остаться, а по делу не так бы надо. Сначала вволю бы бабой попользовались, а опосля и кончили бы втихую обоих.

Иртеньев хорошо помнил, что Бык именно так собирался поступить, и Вике стоило большого труда отговорить Ваську. Но вот сейчас Бык снова заговорил о том же, и Вика окрысился:

— Ты что, дурак, всесоюзного розыска захотел?

— С чего вдруг? — вытаращил глаза Бык.

— А ты, олух, не видел, куда мы влезли? Это тебе что, барыгу какого-то в подворотне пришить?

— Так, значит, ты знал, куда мы шли… — опять взялся за свое Бык, но Вика резко оборвал его:

— Я всегда знаю, куда иду, — и замолчал.

Впереди по ходу у них был длинный остров, отделенный от берега довольно широкой протокой, и насупленный Бык заработал веслами, направляя лодку прямо туда.