Тот самый, с которого все началось.

На сцене гибкая девушка демонстрирует свои прелести. Не скрывает ничего. Можно было бы порадовать ее деньгами. Но… Нет настроения. Куда-то резко пропало. В таком месте не до веселья. Все смеются, показная радость на лицах. Задорные выкрики, громкий хохот. Но стены насквозь пропитаны печалью и одиночеством. В таком месте хочется пить, грустить, громко печально смеяться и умереть. Хочется пить и смотреть на стол, рассматривать узор заляпанной скатерти.

Хочется, чтобы все оставили меня в покое.

Узор на столе сменяется то полными, то пустыми бокалами. Я двигаю указательным пальцем в деревянной ложбинке столешницы возле пепельницы в такт грохочущему басу.

Идиллия.

Мертвецы-охранники смотрят за мертвецами, которые пришли посмотреть, как другие мертвецы вертят ягодицами со сцены, которой вовсе нет.

Идиллия. Или нет?

Я допиваю очередной бокал.

Оглядываюсь. В зале полно знакомых лиц. Я их всех знаю. Вернее, видел. Я смотрел на эту сцену глазами каждого из них много десятков раз. Их сознание застряло в этом баре. На годы. На века. Под одной крышей собрались мертвяки, для которых этот бар – вечный рай, – и мертвяки, для которых этот рай вечный ад.

Неподдельный ад.

Изо дня в день, не помня себя, невезучие девушки вынуждены выходить на сцену голышом и скручиваться в бублик перед одуревшей от желания публикой…

А хотя нет…

Я смотрю на счастливое лицо танцовщицы, обвившей ногами живот посетителя. Сосредотачиваюсь, улавливаю ее настроение. Счастье. Сомнений быть не может, она счастлива. Она улыбается искренне, это не театр. Это восторг и счастье. Она бьется в экстазе, трется о колено богатого клиента, слизывает капельку пота с его лысины. Вот что я называю по-настоящему любить свою работу. Не похоже, что для нее это ад.

Я возвращаюсь к разглядыванию трещин стола. Пепельница заполнилась через край, но ее не торопятся поменять.

Бас гремит из динамиков, стены содрогаются.

В паузах между ударами барабанов я слышу возню за сценой. Что-то гремит, кто-то кричит.

Музыка стихает.

Из-за кулис слышен панический крик. Кто-то зовет полицию, кто-то орет «мамочка».

Вдоль барной стойки ко мне торопится Соня.

– Уходим. – Она быстрым шагом подходит к столику и увлекает меня за собой к выходу.

Я не успеваю допить пиво, последний глоток остается. Бросаю бокал недопитым вопреки своим же правилам и иду за Соней.

– Я сделала что хотела.

Зрители свистят, танцовщицы убегают за кулисы. Недовольные посетители шумят, требуют продолжения программы.

Мы торопимся.

Из динамиков раздается писк, фонит микрофон. Кто-то собирается сделать объявление.

Бар заливается светом. Одновременно включают все приборы, светодиодные прожекторы, колорченджеры, вращающиеся головы, лазерные установки, стробоскопы, зеркальные шары и лампы дневного света.

Светло, как днем.

– Убийцы! Хватайте их! Полиция! Вызовите кто-нибудь полицию! – кричит девушка у сцены, и за нами бегут охранники.

Ускоряем шаг. Соня практически бежит.

– Никого не выпускать до приезда полиции, – говорит мужской голос в микрофон.

Вышибала Кнут перегораживает нам выход. Выставляет кулаки вперед, угрожающе двигает плечами.

С удовольствием сейчас отбил бы ему голову с остатками мозга, легко и весело отмолотил бы, но тороплюсь.

Он замечает мою нерешительность, видимо, расценивает как испуг, и сейчас довольно скалится и показывает рукой – не пройдешь, стой где стоишь.

Я щелчком пальца назначаю громиле «спать». Он падает на мрамор, отключается.

Выбегаем, садимся в первое попавшееся такси.