Выбегаем, садимся в первое попавшееся такси.

– Спасибо тебе.

Я не отвечаю. Называю водителю адрес гостиницы.

– Теперь я свободна.

Машина отъезжает, а Соня впивается в меня губами.

Она же знает, что завтра бар вновь откроется, никто и не вспомнит о ее визите, все завертится своим чередом на блестящем шесте. Но месть дарит ей наслаждение, пусть даже минутное. И мне…

Соня впадает в крайности. Отталкивает меня. Залезает с ногами на сиденье, закрывает лицо руками и плачет. Только сейчас я замечаю, что на ней нет туфель. Она то всхлипывает, то смеется. А я молчу. Я знаю Соню достаточно, чтоб понять, когда нужно помолчать.

Мы едем, а я думаю: вдруг ей захочется повторно отомстить, вдруг она решит каждый вечер навещать старых коллег и мучать их… Думаю, кого бы я сам хотел убить. Кому отомстить?

Удивительно, я не помню ни друзей, ни врагов.

– Представляешь, меня никто не узнал. – Она перестает плакать. – Никто даже не вспомнил. Ни одна чертова тварь не вспомнила.

Соня нервно проворачивает кольцо на пальце. Крупный драгоценный камень скрывается в ладони и вновь взбирается на тыльную сторону пальца.

– И что? Оно того стоило? Месть, о которой, кроме тебя и меня, никто больше не узнает.

– Да. В любом случае стоило! Стоило…

Соня все еще сильно возбуждена, она говорит быстро, невнятно, проглатывает слова.

– Да. Стоило. – Она смотрит в окно, в ту сторону, где остался шумный бар, где через минуту будут работать криминалисты. – Представляешь, меня никто не вспомнил… Представляешь? Никто не узнал…

Она снимает кольцо и бросает его в открытое окно.

– Словно я чужая. Словно и не работала каждый вечер эти долгие проклятые три года в этом долбаном, забытом богом баре.

Я молчу. Сейчас нужно молчать. Сейчас ее очередь говорить.

– И еще, – она смотрит на меня, – я сама их не помню. Вернее, помню, но не так. Они мне чужие и незнакомые. Я не помню их имен… Только Кнут, и то я почти уверена, что знаю его имя из наших занятий в лесу.

* * *

– Я все видел!

– Что ты мог видеть?

– Дай ему сказать, – кричит Соня. Кажется, она теперь на моей стороне.

– Да ради бога, пусть говорит. Чушь несет…

– Не чушь. Я вернулся в то время. Я видел двор, дротики, дартс, тебя.

Кирилл не смотрит в мою сторону, словно я не с ним говорю, всем видом показывает, что ему неинтересно, и подвигает Соне чашку, просит подлить чай.

Я пересказываю все события, говорю, что Киря назвал меня папа. Соня смеется. Ее веселит вариант, в котором прыщавый и я родственники.

– Бразильский сериал. – Она смеется и садится поудобнее. Наливает кружку и для меня, ждет новую серию.

– Выходит, я его отец, – продолжаю рассуждать вслух. – Видимо, он старался, чтоб его родители поняли, что наступил конец света. Возможно, Кирилл в своих попытках нам показать реальность каким-то образом стер память. Возможно, он надеется, что я все вспомню.

Скорее всего, так и есть. Скорее всего, если он сам скажет, кто мы, то мы опять все забудем. Он хочет, чтобы я сам догадался.

– Так? – говорю я и наблюдаю за Кириллом.

Он не смеется. Он не злится. Он не радуется моим догадкам. Ему, похоже, все равно.

Я говорю, что теперь понимаю, отчего не получается вспомнить деталей из прошлого. Говорю, это Кирилл внушил мне и Соне то, кто мы такие и что, по его мнению, мы должны о себе помнить.

Кирилл смотрит прямо мне в глаза.