Симагин покачал головой.

– Упрямая ты…

– Упрямая, ленивая и тупая, – ответила она.

– Он что, – осторожно спросил Симагин, – за тобой… ухаживает, что ли?

Она досадливо поджала губы и ответила не сразу.

– Да черт его разберет… Завидует он тебе зверски, это точно, – решительно добавила она. – И из‑за меня – в том числе.

– Он хороший, – сказал Симагин. – И рассказы хорошие. Я хоть и не шибкий знаток, но когда сердце щемит – это понимаю.

– Андрей, я женщина. Мне нужно только то, что мне нужно.

– Ч‑черт! – Симагин опять мотнул головой. – А мне… мне очень неловко. Рукопись – это ж такое доверие…

Ася опять смотрела на него восхищенно и печально.

– Ну попросим у него потом, – сказала она.

После водки комната заколыхалась и поплыла. Из глаз хлынули наконец слезы. Некоторое время корчился в кресле. Встал и, время от времени размазывая жидкую соль и горечь по лицу, по обиженно открытым губам, развязал тесемки на папке, вытащил оба рассказа и начал рвать – каждую страницу отдельно. Когда страницы кончились, с ворохом норовящих спорхнуть на пол клочков, натыкаясь то левым, то правым плечом на стены короткого коридора, проковылял в свой совмещенный санузел и запихнул, безжалостно уминая кулаком, весь ворох в ящичек для туалетной бумаги. Долго стоял, пошатываясь и пытливо глядя в унитаз. Белое керамическое сверкание клубилось перед глазами, разлеталось бликами. Неловко повернулся спиной. Путаясь дрожащими, потерявшими чувствительность пальцами, расстегнул джинсы и взгромоздился, едва не повалившись носом вперед. Пыхтя и плача в мертвой тишине маленькой ночной квартиры, мучился минут десять, но все‑таки добился своего, как добивался всегда, если дело зависело только от него самого. Тщательно размял побольше хрустких неповторимых клочков и употребил по назначению, а остальные спустил им вслед.

Было очень больно.

2

Бачок еще шипел, а Вербицкий уже выгреб из глубины письменного стола тяжкую кассету.

Она выглядела как‑то инопланетно. Пугающе – как все абсолютно чужое. Полированный металл был прохладным и приятным на ощупь. По вороненому верху шли маленькие, изящные буковки и цифирки, означавшие невесть что: «Тип 18Фх». Ниже: «Считывание унифицировано для всех эндовалентных адаптеров».

Вербицкому стало страшно. Он вышел на кухню, в назойливо зудящей кофемолке намолол себе кофе, засыпал в кофейник, залил водой. Оставил. И потянулся к телефону.

– Привет, Леха, – сказал он внятно и безмятежно. – Узнал? Вербицкий это, Валера. Ну, конечно! Прости… да, сто лет. Некоторое время они говорили о том о сем.

– Да, черт, чуть не забыл, – спохватился Вербицкий. – Знаешь, мне одна штука нужна. Мог бы помочь?

– Какая штука? Опять импортный видик сломался?

– Смотри‑ка, даже это помнишь! – засмеялся Вербицкий. – Только он был не мой… Нет, поднимай выше. Потребности масс неуклонно растут. Нужен небольшой излучатель… с эндовалентным адаптером для считывания с кассеты восемнадцать эф икс.

– Ты что, с ума сошел? – спросили там после долгой паузы. – Это же не игрушки, не бытовая электроника…

– Потому и прошу, что не бытовая, – нагло ответил Вербицкий. Он едва не запрыгал по комнате от восторга – там поняли! Что его могли понять не так, и дать не то, и это «не то» оказалось бы опасным, ему не пришло в голову – для этого он недостаточно разбирался в технике.