– Да нет, Валерка, – на том конце нерешительно мямлили, не отказывая, впрочем, сразу. – Такого даже нет, это не серийка. Нет, не могу. Имей совесть…

– Альбомы Босха и Дали тебя дожидаются, – быстро сказал Вербицкий. Там опять долго дышали.

– Полиграфия чья? – спросили затем.

– Милан.

– Милан… – прозвучало сквозь шорохи мечтательное эхо. – Валер, но ведь, помимо прочего, техника будет стоить денег, даже если… Как ты сказал? Адаптер эндовалентный?

– Угу. Собственно, у меня есть кассета, которую надо прокрутить. Можешь посмотреть сам.

– Да знаю я эти типы, их сейчас широко вводят… Если считывание унифицировано…

– Во‑во, тут так и сказано.

– Позвони через недельку. Пока ничего не обещаю… Слушай, но зачем тебе? Подался с вольных харчей в ихтиологи? На этих системах изучают поведение высших рыб в полях.

– Угу, – сказал Вербицкий. – Рыб, ага. Высших.

– А что на кассете? – для очистки совести спросили там.

– Да не бойся ты, шутка одна. Сюрприз хочу другу сделать, именно ихтиологу.

– Ну, черт с тобой. Через недельку позвони.

Он нажал на рычаг и затем сразу набрал номер Инны.

Она ответила сразу, будто сидела у телефона и ждала.

– Здравствуй, – сказал он просто. – Это я. Узнала?

– Узнала, – после заминки, совсем спокойно ответила она.

– Прости, что побеспокоил в такую поздноту.

– Ничего. Ты же знаешь, мне можно звонить очень поздно.

– Никогда не посмел бы тебя затруднять лишний раз. Но мне больше не к кому обратиться. Не сердись.

– Я никогда на тебя не сержусь.

– Мне нужны Босх и Дали.

– Опять кого‑то очаровываешь?

Я зачахну и умру, любимый, если ты не будешь купаться в выгребной яме. Я умою тебя своими слезами, вытру насухо гидро‑пиритной гривой и, постоянно зажимая двумя пальчиками свой нос, вслух не скажу ни разу, как от тебя разит, – но, умоляю, купайся…

– Это подарок для мужчины, – честно сказал Вербицкий. Она помолчала. Затем произнесла тем же бесцветным голосом:

– Будут тебе Босх и Дали. Через три дня. Устроит?

– Разумеется! Можно даже через три с половиной!

– Я позвоню тебе, когда сделаю. Можно?

– Конечно, Инна.

– Все? Ты ничего мне больше не хочешь сказать?

– Не‑ет, – с досадой поморщившись, ответил Вербицкий. – А что‑то нужно? Ты мне скажи, что, и я тут же скажу, – пошутил он.

– А… – проговорила она, и он по голосу почувствовал, что она улыбнулась своей слабой, беззащитной и беспомощной улыбкой, которую он так ненавидел. – Хорошо, забудь. Только, пожалуйста, Валерик, не пей больше. Я слышу, ты пил.

Пошли гудки. Он глубоко вздохнул и положил трубку на рычаги. И выпил еще.

А в воскресенье уже шагал с огромным, тяжелым портфелем.

Симагин с утра пораньше отправился в химчистку, и Антон увязался за ним. Химчистка назревала давно, а с приближением конгресса и отпуска стала неизбежной. Симагина покачивало от хронического недосыпа. Каждое утро, с трудом раздирая глаза, он клялся и божился, что ляжет сегодня пораньше, и каждый вечер не получалось. Ну, все, думал он, слушая Антошку. Никаких сегодня чаепитий. Антона уложим – и завалюсь. Он представил, как сладко будет завалиться часов этак не позже десяти… одиннадца… та… Всегда что‑нибудь мешает. Вчера, например, Ася ускакала на какой‑то день рождения, а к Симагину пришел Карамышев – вечеров в институте им уже не хватало.