Еще минут пять Ася тараторила, а потом вдруг осеклась, растерялась и сказала удивленно: «Вот и все». Симагин засмеялся, счастливо глядя на нее, и спать ему совершенно уже не хотелось – спать ему хотелось, когда, покидав барахлишко в чемодан, он шел с Антошкой по улице, до краев залитой солнцем. Антон старательно помогал ему нести, так держась за ручку чемодана, что приходилось тащить и чемодан, и Антона. Ничего, тешил себя Симагин, скоро отдых. Конгресс, вдвойне приятный оттого, что мы наверняка впереди, а потом отдых. Воздух, напоенный душистым сиянием луга… и узенькая Боярынька, укутанная зарослями орешника, ивняка, благоуханной крапивы – с нею так любит воевать Антон, лихо прорубая ходы к речке, где вековые ветлы, увитые хмелем, роняют ветви к таинственной сумеречной воде… и сияющий туман Млечного пути, призывно распахнутые созвездия, оранжевый факел громадной луны над серебрящимися яблонями, неистовый стрекот ночных кузнечиков, сеновал… и Ася, Ася – в телогрейке, которая ей велика; в купальнике, покрытая искрами капель!.. И – покой. Можно спать вволю, никуда не торопясь, безмятежно чинить что‑то, стругать, пилить, и опять Антон мельтешит под ногами, тискает пахучую желтую стружку, делится соображениями, что она живая, только спит, оттого и свернулась колечком, и сам смеется и не вполне верит себе, и просит дать ему задание… и Ася кричит из оконца: «Мужики‑и‑и!» И мужики идут обедать, с сожалением оставив неторопливую работу, и маленькая мама оспаривает с Асей право разливать томленые в русской печке щи, и Ася, конечно, побеждает. А потом – степенные послеобеденные беседы, отец курит, присев на ступени крыльца и держа папиросы как‑то по особенному, по‑деревенски – в городе он держит совсем иначе, а Ася в Лешаках не курит никогда, а Антон грызет морковку… В подполе перегородки подгнили, но в этот год подновить уж не успеем; белые‑то отходят, надо сходить, сходим‑ка завтра за Мшаники, помнишь, там еще Гришки‑то Меньшова кобель ногу подвихнул в то лето, как ты диссертацию к защите подал… ну, на Купавино через бор, от развилки налево, сосна там молнией побита… А у сосны, – Симагин помнил с детства – просторная поляна: трава по пояс, цветы, цветы. Воздух горячий, смоляной, медовый, обстоятельные шмели с гулом плавают в мареве…

– Ты чего молчишь? – спросил Антон. – Ты засыпаешь? Или ты не рад, что меня взял?

– Да нет, – возмутился Симагин. – Просто подумал: мама проснется одна, кто ее покормит?

– Нас она кормит, а себя что, что ли, не сможет?

– Да ведь это другое дело. Других кормить приятно, а себя – скучно. Детеныш ты, Антон.

– Нет, – возразил Антошка, – я взрослый.

– Это почему?

– А все говорят. Совсем большой и не по годам развитый.

– Ты им не верь, – твердо сказал Симагин. – Ты сам подумай: разве настоящему взрослому так скажут?

Антон призадумался. Потом нерешительно проговорил:

– Нет, наверное…

– У тебя есть еще время взрослеть, и я тебе в этом даже завидую, Тошка. Тяжело работать, как взрослый, когда еще не вполне взрослый. Взрослость измеряется силой человека, а сила измеряется тем, скольким людям человек может помочь.

– Да‑а? – удивился Антон. – А я думал – сила это когда… ну… и драться тоже…

– Это совсем другая сила.